Архив рубрики: Проза

Если у вас родился сын, и вы не хотите ребёнку жизни, полной тягот и лишений, ни в коем случае не называйте его Луисио Родригес. Печальным примером может служить судьба рождённого в Андалусии в семье знатного сеньора Наварро малыша, которого назвали Клаудио Луисио Родригес и который умер, не дожив двух дней до своего 90-летия. По словам 20-летней вдовы усопшего, мальчик при жизни испытывал нечеловеческие муки, особенно в браке с четвертой женой – злобной, мстительной женщиной. Дело в том, что он всю свою жизнь болел. Болел, сколько себя помнит. Причём, болел за мадридский «Реал», а та – за «Барселону». И кто знает, как сложилась бы жизнь страдальца, назови его родители, ну, хотя бы, Владиславом. Болел бы себе за «Крылья советов» и горя не знал.

Вы заметили у мужа всё возрастающую тягу к употреблению спиртного. Вашу тревогу можно понять – алкогольная зависимость не пустой звук. В этом случае послушайтесь совета: подмешивайте мужу в суп чёрствый и заплесневелый хлеб, начиная с небольших кусочков. Результат не заставит себя долго ждать. Станет ли алкаш чёртов пить меньше? Это навряд ли. Но зато у вас в доме всегда будет свежий хлеб.

Вы купили к чаю пачку хрустящих вафель. Возьмите чистую кастрюлю, разложите в ней распакованные вафли, положите туда же ломоть свежеотрезанного хлеба, закройте кастрюлю плотно прилегающей крышкой. Через два часа откройте кастрюлю. Ваши вафли, не утратив своего вкуса и аромата, приобрели удивительную нежность и ни с чем несравнимую мягкость.

Глава 1

Жил-был один писатель. Не в том смысле, что писателей – прорва, а достоин именоваться писателем один: этот. Нет, конечно. Обычный человек, слегка за пятьдесят. Честно говоря, хорошо за пятьдесят. Точнее, ближе к шестидесяти, неважно. В общем, писатель как писатель. Даже без бороды. Просто рассказ именно про него. И про его жену, как следует из заголовка.

Ну вот. Жил он, значит. Писал буквы. Из букв получались слова. Слова складывались в строчки. Люди эти строчки читали. Смеялись, плакали, задумывались о жизни. И платили ему деньги. Конечно, не ему непосредственно, а в кассу книжного магазина. На эти деньги за вычетом налогов он и жил. Жил неплохо. Грех жаловаться.

Должно быть, писатель он был хороший, раз люди платили деньги за буквы на бумаге. Не за паштет, который можно намазать толстым слоем на свежую булку, не за пиво, с которым можно устроится на диване и смотреть телевизор, а за чёрные буквы на белой бумаге. Что-то людям нравилось в этих знаках, расставленных им в только ему ведомом порядке.

И была у него жена. Так и будем её звать: жена писателя. Деловая практичная женщина. Светлая голова. И не только потому, что закрашивала проступающую седину светлой краской. Помоложе его. Именно, помоложе, а не юная вертихвостка с глупыми глазами. Да! Ещё она была очень привлекательна –царственная посадка головы, фигура, ноги, все дела. И не то, чтобы красавица, хотя, безусловно, — симпатична, а словно светилась изнутри. Мужики на неё посматривали. Ей это нравилось, ему – льстило.

Занималась она в последнее время тем, что помогала ему. Тут вот что: писал он сам, без помощников, а вот работать с его литературным агентом и адвокатом, держать под контролем сроки выполнения договора с издательством или театром, проявить твёрдость в вопросе с авансом под сценарий, да взять ту же оплату счетов за бытовые услуги — об этом не могло быть и речи. Не было у писателя ни желания, ни времени отвлекаться на ерунду, не имеющую к творчеству никакого отношения. И хотя ерунда оформлялась с использованием всё тех же знакомых ему букв, складывались они в какие-то ужасные слова: «именуемый в дальнейшем», «вышеперечисленных пунктов» … Ну что говорить, если обычное слово «декларация» вгоняло его в оторопь. А его жене, давалось всё это без видимых усилий и, что немаловажно, позволяло ощущать свою необходимость.  Хотя, как он подозревал, и удовольствия большого не доставляло. Натура творческая, находила она удовольствие в другом.

В гостиной, в уютном закутке между окном и буфетом стоял небольшой этюдник. По лёгкому запаху скипидара, по загрунтованным картонкам и холстам, натянутым на миниатюрные подрамники, можно было понять, что работает здесь художник. Пишет маслом. А по сюжетам, аккуратной манере письма, другим неуловимым нюансам, было ясно, что художник – женщина. Из этого никоим образом не следует, что живопись была плохая. Или наивная. Или слащавая. Кроме прочего, разглядывая готовые работы, можно было смело сказать, что автор обладает, ну если не талантом, то явными способностями. В принципе, так оно и было. В юности жена писателя (не будучи в то время ещё ничьей женой) поступала в престижный художественный ВУЗ, но не прошла по конкурсу. Мест в общежитии не хватало, и приёмная комиссия, при прочих равных, иногородних отсеивала.

Две её картины в добротных рамах висели в кабинете писателя. Когда дети выпорхнули из гнезда, он в освободившейся детской пару лет назад оборудовал полноценный кабинет, стену которого и украсили картины.

На одной была изображена залитая солнцем лужайка. На траве – тень сидящей собаки. Только тень. Присутствие собаки угадывалось. Тут же ярким пятном на зелёном фоне лежал прокушенный резиновый мячик и поводок с ошейником. Такой вот натюрморт.

На другой – портрет их первого внука вполоборота. И, хоть лица почти не было видно, по характерному наклону головы и поднятой руке, он был несомненно узнаваем.

Этот портретик в течение вот уже трёх лет безуспешно выпрашивала у них дочка. Писатель отшучивался: «получишь в наследство». Жена смеялась: «да отдай ты ей, я ещё напишу».

Она и в самом деле была плодовитым художником.

Большое количество её работ украшали стены квартир и офисов их родственников, друзей и знакомых. Жена раздаривала их, что называется, направо и налево, по поводу и без, проницательно определяя, кому они искренне нравятся. Впрочем, некоторые продавала, и порой очень успешно. Ему зачастую было жалко. Она это видела и иногда дарила или отвозила их в салон назло, в наказание за какой-нибудь его проступок.

Какой? Да, мало ли…

Ну, например, будучи человеком весёлым и общительным, он зачастую подразнивал жену, заигрывая в её присутствие с девчонками кассиршами универмага. Его шуточки вносили в их монотонную работу чуток разнообразия. Завидев его в очереди, они заранее улыбались. Жена понимала, что в некоторых случаях этот лёгкий, ну, флирт что ли, может иметь вполне определённое продолжение. И что будет это продолжение или нет, зависит только от него. Не доверяла она ему? Вообще-то доверяла…

Но, опасения её, видимо, всё же имели основание. Это он понял, заскочив как-то в их супермаркет. И уже, выйдя с покупками на стоянку, увидел трёх свободных от смены кассирш. Те заулыбались ему, как старому знакомому и защебетали, перебивая друг друга:

— Ой, здравствуйте! А это вас вчера по телевизору показывали? А это ваша машина, да? Ой, а покатайте нас. У нас выходной. Ну, пожалуйста!

— Да вы что, красавицы, я уже старый – девчонок катать.

— Ну, какой же вы старый?

— Вон, пацаны пусть вас катают.

— Да не умеют они!

— Что, катать не умеют?

— А и катать тоже.

Могла жена обижаться на такие мелочи? Могла, конечно. Вообще, с возрастом в их отношениях причины для взаимных обид становились всё мельче, сами же обиды – всё тяжелее.

Если в молодости за бурной ссорой следовало не менее бурное примирение, то теперь из-за какого-нибудь пустяка они могли не разговаривать неделю. Просыпаясь утром, он первым делом вспоминал, разговаривают они или нет, совершенно при этом не помня причины очередной размолвки.

Да. И вот она от него ушла. Точнее, уехала. А ещё точнее, улетела. На красивом самолёте. Писатель привык мыслить словами и стал разбираться. Казалось бы, уехать, а, тем более, улететь можно гораздо дальше, чем уйти. Ан нет! Уйти можно в дверь напротив, но так далеко, что никаким самолётом не догонишь. Даже самым красивым.

Короче говоря, именно улетела, а не ушла.

Читать дальше…

Подарили дети Василию Кондратычу на День рождения мобильный телефон. Да не простой, а этот… Сенсорный. Как его, чёрт… Смартфон! Дорогой поди.

Кондратыч, чтобы не огорчать детей, старательно изображал радость на лице. Оглядывая подарок со всех сторон, цокал языком, гладил блестящий экран, даже зачем-то понюхал. От телефона деликатно пахло новой вещью. Дети довольно улыбались.

Нахрена он ему? Звонить? Так звонить можно и с обычного – вон он, на тумбочке в прихожей. Сорок лет исправно служит, и ещё столько же прослужит. Только звонок надо погромче сделать, а то последнее время ослабел что ли, из комнаты не слыхать. А тут – смартфон, едрёна медь!

Сын стал увлечённо рассказывать о преимуществах мобильного телефона, главное из которых – возможность всегда носить с собой. «Сам можешь позвонить когда надо, и до тебя, допустим, мама в любой момент может дозвониться» — убеждал он. «Это тебе она мама» — подумал Кондратыч и представил, как жена звонит ему в лодку во время рыбалки. И так захотелось ему послать сына вместе с его этим смартфоном! Насилу удержался. Но продолжал вежливо слушать, хотя мало что понимал.

Понял только, что для звонка надо нажимать на экране цифры. Кондратыч привык, нажав любую кнопку, чувствовать, как кнопка, уступая давлению, продавливается. На пульте мартеновской печи, например, было десять кнопок, с помощью которых открывались и закрывались завалочные окна при загрузке металлолома. Больше двадцати лет работы сталеваром жал Кондратыч те кнопки. Логично было, не почувствовав пальцем реакции кнопки, усилить нажим, что в данной ситуации вызывало беспокойство сына. «Ну что ты давишь со всей дури! – волновался он, — сломаешь экран. Цифры реагируют не на нажатие, а на касание».

Вот всё у них не как у людей! Китайцы… Кроме всего прочего, цифры были маленькие, а пальцы у Кондратыча большие, отечественные. Как правило, набирая номер, он касался сразу двух цифр. Какую их них выбрать решал уже сам телефон и, конечно же, выбирал не ту, что задумал хозяин. Пока Кондратыч обдумывал дальнейшие действия, экран угасал, и рассмотреть изображение на нём не было никакой возможности. Пытаясь восстановить яркость, он включал камеру, и всё, сказанное им в этот момент, телефон добросовестно фиксировал, сука!

С приёмом вызова тоже было не всё гладко – то дед звонка не услышит, то слишком долго водит пальцем по экрану, который с неохотой воспринимал касания его заскорузлой кожи, а когда наконец воспринимал, сигнал умолкал, и звонок переходил в категорию непринятых вызовов. Ну?

И вот на третьей неделе запутанных отношений неопытного абонента с его новым телефоном раздался звонок. Раздался, как водится, в самый неподходящий момент, когда Василий Кондратыч чистил на кухне селёдку. Пока он мыл руки, пока сперва искал аппарат, потом очки, была надежда, что звонившему надоест долгое ожидание ответа. Но телефон упорно продолжал наигрывать футбольный марш. Кондратыч взял трубку, прицелился и с первого раза попал в зелёный кружок. Потом, как учили, провёл пальцем вверх, поднёс трубку к уху и сказал: «Алё».

— Добрый день! — радостным голосом отозвался телефон, – я являюсь представителем инвестиционной компании «Альтаир инвестментс», которая в этом году отмечает десятилетний юбилей безупречной работы на мировых финансовых рынках. Мы помогаем своим клиентам вкладывать деньги в высокодоходные активы – акции ведущих компаний мира, а также во фьючерные контракты на поставку нефти, газа и редкоземельных металлов. Мы предлагаем вам сотрудничество.

— А? – спросил дед, мысли которого были заняты вопросом, чем заправить селёдку.

— Я говорю, вы сможете заработать денег, абсолютно исключая традиционные риски, характерные при работе на бирже, поскольку наша компания имеет дело только с надёжными партнёрами, ликвидность акций которых постоянно растёт.

— Генка, ты что ли? – спросил Кондратыч.

Генкой звали соседа Василия Кондратыча, молодого весёлого парня из соседнего подъезда, с которым они иногда обсуждали футбольные новости. Тот, если звонил Кондратычу, то любой разговор начинал с шуточек-прибауточек. То на полном серьёзе скажет: «С вами будет разговаривать владелец клуба «Челси» Роман Абрамович. Соединяю», то – «Выигрыш вашей ставки на тотализаторе составил полтора миллиона долларов. Укажите, куда можно перечислить означенную сумму».

— Нет, — строго ответил звонивший, — не Генка. Компания «Альтаир инвестментс». Если вас заинтересовало предложение, вам необходимо заключить с нами договор с указанием счёта в банке, на который мы будем перечислять вам деньги.

— Какое предложение?

— Вы счёт помните? – заметно раздражаясь спросил звонивший.

— Из ума, слава Богу, не выжил, — обиделся Василий Кондратыч, такое разве забудешь, помню, конечно. Два-один. Наши проиграли. Судья не засчитал два пенальти в те ворота. Да что я рассказываю, ты и сам наверно видел. Чистые пенальти! Особенно второй. Я не знаю, может теперь завалить игрока руками в штрафной…

— Простите, как вас зовут, — вклинился звонивший.

— Зовут меня Василий Кондратыч. Мать хотела назвать Семёном в честь Будённого, она лошадей любила, у неё бабка из цыган, а отец на Василии настоял — в честь основателя «Спартака» Николая Старостина. Это у нас – семейное. Отец за «Спартак» болел, я болею, дети вот тоже. Слышь, младшему внуку три года, а он…

— Василий Кондратьевич, я полностью разделяю ваше пристрастие к этому клубу, но сейчас хотел бы поговорить о другом.

— О «Зените» что ли? Так там всё ясно, и говорить не о чем. Газпром тащит твой «Зенит» в чемпионы. Или ты думаешь, что судьи…

— Слушай, отец, тебе деньги нужны? – уже как-то по-змеиному прошипел собеседник, — или ты доволен пенсией?

— Знаешь, в принципе, нам со старухой хватает. Тем более, что на футбол я хожу бесплатно, —  Кондратыча плотно заклинило на футболе, — у Генки родственник на стадионе работает по хозяйству, за газоном следит, так он нам пропуска выправил служебные. Вот ты болеешь за «Зенит», я – за «Спартак» и оба – за сборную. Так? А она не даёт результатов. А откуда, скажи, им взяться, результатам этим, если нету классных игроков. Да на те деньги, что клубы тратят на иностранцев, можно было бы из своих пацанов вырастить футболистов почище всех этих рональдов. Или думаешь, талантов не хватает? Это у нас-то? Тут я с тобой не согласный. У меня под окнами детвора с мячиком возится, так один из них, рыжий такой, сын дворничихи, ну просто чудеса творит. Вот оно, будущее нашего футбола. Но, опять же… Генкин родственник рассказывал, что попасть в детскую команду тоже не просто. Богатые папаши, что привели своих жирных ублюдков в секцию, платят тренеру, если тот заявляет тех на игру и выпускает на поле. А не выпускает, так и не платят. Как думаешь, может дворничиха платить тренеру? Может? Нет, ты скажи, может?

Ответа от собеседника не последовало.

-Алё! Алё! – взывал Кондратыч. Но трубка молчала. И он понял, что последние пару минут говорил сам с собой. Ненадёжная всё же связь у этих смартфонов. Старый телефон себе такого не позволял. Вот чего от него хотел этот зенитовец?

Дед подавил в себе желание хлопнуть телефоном об стол, вздохнул и пошёл на кухню, возвращаясь к мыслям, чем ему заправить селёдку.

Надумал Василий Кондратыч дачу продать.

Участок он получил от родного предприятия лет сорок назад, не меньше. Участок замечательный – между лесом и озером, и соседи хорошие — свои, заводские. Лес небольшой, но настоящий – с косулями и зайцами, с грибами и черникой, а озеро с рыбой. Продавать было жалко — за эти годы столько сил и средств было вложено сюда, не передать словами. На чуть заметном склоне стоял полутораэтажный домик с буржуйкой и дымом из трубы. В пристроенном сарайчике верстак, рыболовные снасти, тачка и всякие тяпки – грабли, слева от дорожки, ведущей к дому, фруктовый садик, справа несколько грядок огорода, парничок 3х2, за домом гордость и отрада жены – роскошный цветник. У пристани старенькая деревянная лодка.

Но последнее время стал замечать Кондратыч, что хозяйство начало ветшать, что ли. Парничок покосился, сад дичал, крыша дома в сильный дождь подтекала, а лодку не смолили уже несколько лет. Силы у деда были уже не те, чтобы по крышам лазить, а жену донимал проклятый радикулит. Сыновья хоть в помощи не отказывали, но и большого интереса к даче не проявляли. А всякий раз обращаться по мелочам не хотелось – у них своих дел невпроворот.

Главным препятствием на пути к реализации задуманного была жена, которая жизни не мыслила без земли. К концу февраля, солнышко ещё путём не пригрело, а у неё уже на подоконниках городской квартиры появлялись первые всходы рассады.

Всю зиму уговаривал её дед. Уговаривал, уговаривал и уговорил. Да и то верно, продавать надо сейчас, пока всё окончательно не развалилось, и можно было ещё получить какие-то деньги. Бабке надоело его нытьё, плюнула она и согласилась. Тем более, что муж обещал обустроить ей на лоджии зимний сад с бонсаем, сакурой и икебаной, япона их мать вовсе!

Читать дальше…

Уважаемые читатели!

Одно из самых объёмных произведений, расположенных на страницах нашей газеты, а именно, «Записки антикварщика» публиковалось в процессе создания. Поэтому первая глава оказалась внизу, а вторая и последующие – выше. Таким образом, если представить текст на бумаге, то, открыв книгу, читатель был бы вынужден начать чтение с последней главы. И он, этот читатель, совершенно справедливо решил бы, что, либо работники типографии при вёрстке были под воздействием спиртосодержащих напитков, либо автор отсутствие таланта пытается в высшей степени убого компенсировать за счёт оригинального, по его мнению, приёма.

Сегодня мы исправляем создавшееся положение и публикуем Записки в надлежащем виде.

Читателю, который до сих пор не осчастливил себя ознакомлением с названным произведением и только собирается это сделать, мы искренне завидуем – у него так много удовольствия впереди!

Быть может, найдутся те, которые захотят вернуться к уже прочитанному ранее тексту и перечитать его – мир полон людьми со странностями. Например, говорят, есть субъекты, употребляющие Кока Колу вовнутрь.

Кроме того, мы оставляем за собой право при появлении новых материалов дополнить «Записки антикварщика» соответственно новой главой.

С уважением, ваш распальцовщик.

Читать дальше…

Самая распространённая строчка из типового школьного сочинения 50-60-х годов на тему «Как я провёл лето»: «Усталые, но довольные, возвращались ребята домой». Что делать, штампами грешили литераторы всех времён. Речь шла о пионерах, побывавших в познавательном походе, в котором они научились каким-то полезным вещам, ну я не знаю, отличать ужа от гадюки, распознавать грибы, разводить костёр, печь в золе картошку. Рассчитывая на хорошую оценку за сочинение, неразумно было рассказывать о высыпанных в костёр винтовочных патронах, которых в послевоенных лесах Латвии было больше, чем грибов. То есть, нашими учителями воспитывалась в подопечных наряду с хорошим вкусом такое понятие, как внутренняя цензура, напрочь утраченная современными творцами.

В память о моей преподавательнице русского языка: усталые, но довольные, возвращались пенсионеры домой. Светлая ей память.

Вы заметили, как с возрастом меняется отношение человека к действительности? Если в детстве для него всё ново и непознано, если в этом возрасте он знакомится с жизнью во всех проявлениях, накапливает информацию, осваивает навыки, определяет опасности, границы своего влияния, учится общению и прочее, и прочее, то взрослея, а уж, тем более, старея, как правило, утрачивает эту тягу к познанию нового – фильмы не смотрит, а пересматривает, книги не читает, а перечитывает.

У детей превалирует потребность к действию, им чужда созерцательность. Они, конечно, могут понять красоту открывшейся панорамы, но не в состоянии ей любоваться. А увиденный и оценённый взрослым человеком, скажем, какой-нибудь архитектурный объект, бережно встроенный в природный ландшафт, может и вовсе оставить ребёнка равнодушным.

Так вот. За десять дней поездки в Россию мы насозерцались всласть и налюбовались на пять лет вперёд. Никто нас не тормошил, внуков с нами не было.

Читать дальше…

Как было обещано, криминальная история, рассказанная смотрительницей одного из залов картинной галереи. Кстати, сюжет, посвященный этой истории, был даже показан в своё время по центральному ТВ.

В один из непогожих осенних вечеров, что-то за час до закрытия музея, когда посетителей, которых было за день и так немного, не осталось совсем, выставку посетили мужчина и женщина, судя по виду, семейная пара. Они довольно невнимательно прошли часть экспозиции, и примерно на половине осмотра даме стало плохо. Мужчина засуетился, достал какие-то таблетки, попросил принести воды, стал вызывать неотложку. Вокруг несчастной участливо собрались служительницы всех залов – залы всё равно были пусты, и присматривать там было не за кем. Кто-то подложил под голову бедняжки подушку со стула, кто-то принёс стакан воды.

Медики приехали быстро, на обоих белые марлевые повязки. Один с носилками, другой с чемоданчиком. Через лежащую на полу они переступили. Тот, что с чемоданчиком, ловко извлёк из него небольшой автомат, направил его на служительниц, согнал их в угол и объяснил, что четыре небольшие картины, которые они сейчас заберут, не стоят их жизней. Пока его коллега и «семейная пара» снимали со стен определённые картины, этот с автоматом, стоя в проёме входной двери, поглядывал в коридор. А за дверью, ни жива ни мертва, притаилась незамеченная бандитами одна из смотрительниц.

В конце операции, проведённой слаженно и споро, «больная» легла на носилки, в ногах у неё разместили четыре картины, укрыли всё это одеялом и унесли вниз. Потом со стороны микроавтобуса с красным крестом раздался свист. Охранявший смотрительниц опустил автомат и, указав им на настенные часы, приказал не шевелиться десять минут.

В женщине за дверями было больше ста килограмм – сидячая работа располагает к полноте. Когда она всем своим весом распахнула навстречу злоумышленнику тяжёлую старинную дверь, удар морёным дубом по голове злодея оказался настолько удачным, что на него отозвалась басовая струна в клавесине 17-го века. Сам «медик» со сползшей повязкой угомонился примерно там, где минуту назад красиво лежала участница налёта. Таким образом, предупредивший не двигаться, утратил способность к передвижению сам.

А его автомат стукнул стволом в паркет и, завертевшись, уехал в сторону перепуганных работниц галереи. Рассказывающая эту историю разрешила мне потрогать вмятину на одной из плашек паркета, ставшую с того случая достопримечательностью галереи. Я послушно сунул палец в ямку. Скольжение автомата остановила, наступив на него тапком, одна из служительниц. В этом мире нет ничего случайного. Той, что подняла с пола автомат, оказалась чемпионка СССР по стендовой стрельбе 1981 года Галина Феофанова.

Проигнорировав предупреждение бандита о десятиминутной неподвижности, женщины пришли в движение. Они раскрыли створки окна. Со второго этажа машина скорой помощи была как на ладони. Ровно два одиночных выстрела понадобились экс-чемпионке, чтобы пробить правые колёса машины – переднее и заднее.

И всё было бы хорошо, если бы мои доверчивые читатели не поверили во всю эту белиберду в стиле экшн – плод буйной фантазии вашего легкомысленного автора.

Простите меня, я больше не буду.

Читать дальше…

Если сын, используя два свободных дня, образовавшихся среди рабочей недели, взял на себя роль экскурсовода, поводил папу и маму по городу, показал нам недорогую аптеку, импровизированный предрождественский базарчик, экзотическую забегаловку с настоящей азиатской кухней, торговый комплекс, который, думаю, различим из космоса, и тому подобное, то мы показали сыну картинную галерею.

О наличии этой галереи сын, по его словам, знал, что, безусловно, характеризует его как человека культурного. Культурного — в широком смысле этого слова. То есть, не того, который держит вилку в левой руке, бесшумно реагирует на выпитое шампанское и практически не матерится в обществе дам, а, кроме всего, обогащён духовно, воспитан нравственно и эстетически. Трудно переценить роль воспитателя в формировании личности воспитуемого. Это я уже о себе.

Так вот, думаю, сын не кривил душой, и то, что картины во Владимире в принципе должны быть, он подозревал. Может быть даже предполагал, что имеется место, где они сконцентрированы. Допускаю, что ему знакомо слово «галерея». Но выкроить за три года проживания здесь пару часов на её посещение всё как-то не получалось. Всякий раз, когда приходилось выбирать между картинной галереей и строительным магазином, выбор делался в пользу магазина.

Что делает любой русский человек, прочитав расположенную у дверей табличку, гласящую, что сегодня по случаю выходного дня двери эти заперты? Правильно. Он берётся за ручку двери и пытается их открыть, причём делает это со значительным усилием, используя оба возможных варианта – на себя и от себя. И только совершив это совершенно безумное действие, успокаивается. Именно всё это я проделал в понедельник со входными дверями Палаты присутственных мест.

Старорежимная терминология здесь оправдана тем, что это длинное трёхэтажное здание в классическом стиле с колоннадой было построено в конце 18 века и предназначалось для губернского правления. В советский период здесь тоже находились различные административные учреждения. В 1993 году Палаты были отданы в распоряжение музея с официальным  названием Владимирско-Суздальский музей-заповедник, на втором этаже которого теперь и располагается картинная галерея. Её мы посетили спустя пару дней после первой неудачной попытки, и теперь уже втроём.

Читать дальше…