БАБУШКИНЫ ИСТОРИИ

Уже давно нет в живых моей бабушки, но до сих пор помню я её поучительные истории. Закрою глаза и вижу, как сидит она у окна с неизменным вязанием в руках и строго глядит поверх очков на меня, пятилетнего своего внука.

— Вовка, поди сюда!
— Ну чего, бабуля?
— Не нукай. Опять, небось, сосульки грыз на улице?
— Не, бабуль, не грыз.
— А ну глянь мне в глаза! Ну так и есть, грыз сосульки с соседским Сашкой.
— А вот и не грыз почти, только разок, может. Я больше не буду. Можно я ещё маленечко погуляю, ну можно, а, баб,.. – начинаю канючить я.
— Буду – не буду,- ворчит бабушка,- а знаешь, что было у нас с Гришкой Сениным? Тоже только разок погрыз. После бани, правда. Семья у них у них была хоть и самая богатая в деревне, а глазу за парнем не было никакого. Да и мать его – Марья Сиволобова по отцу, правду сказать, вздорной бабой была. Самой к тому времени уж, поди, за тридцать было, а на уме одни посиделки. И сколько Васька с ней не бился, толку никакого. Сам он из городских, мужик себе видный. Многие бабы, что после германской молодыми вдовами остались, поглядывали на него. Особо, конечно, сохла по нему Анюта с заречья. Бывало, идёт по воду, на окошки ихние так и стреляет своими глазищами. До чего дошло, Марья на неё кобеля однажды спустила. Ну что говорить,- вздорная баба. Да, так вот, эта Анюта один раз, когда ночью мимо погоста от сестры домой возвращалась…
— Бабушк, а Гришка что же?
— Какой Гришка?
— Ну, что сосульку только разок погрыз.
— Да уж, погрыз! Перед Рождеством как раз это случилось. Намылись они все в бане. Гришку уж одели. А пока сами-то одевались, этот пострел на двор, значит, и выскочил. А когда баню в мороз натопят, сосульки эти, что колонны вокруг театра стоят – такие громаденные. А у Сиволобовых и того больше. Эти за что не возьмутся,- дым коромыслом: что баню топить, что свадьбу играть. Когда Настю, младшую свою, выдавали, неделю, не вру, вся деревня пьяная была. Степан Зацепин, сосед их, до чего допился: на третий день молодуху за жену свою принял. Так мало того, что мужики его в пруду искупали, вытрезвитель, значит, устроили, так ещё и Катерина ему всю личность в полоску сделала. Тут косовица, а Степан на люди показаться не смеет. Стесняется, сердешный. И смех, и грех, ей-богу. А с Катькой, конечно, шутить не смей. В молодые годы многие парни её побаивались. Да и видимое ли дело, если она на пожаре, когда мельница горела,..
— Бабуль, ну а Гришка-то?
— Гришка… А, Гришка! Ну, отломил он сосульку, да, пока, значит, старших-то дожидался, и съел её. И поначалу, конечно, ничего. А как домой пришли, Марья на стол, как водится – самовар. Знаменитый у них самовар был – трёхвёдерный. Ходили слухи, что сам Кутузов из него чай пил, когда в нашей деревне стоял. Дед Сиволобовых в те годы трактир держал на тракте. Не знаю, правда ли про Кутузова, но, когда до первой мировой ещё, епископ проезжал, угощали его из этого самого самовара. Ряса вся золотом вышита, борода белая, длинная,- креста не видать. Тульский он был. На нём и надпись стояла: «Братья Рыжаковы из Тулы». И свита его сопровождала солидная. Особо один запомнился, чернявый такой: мне всё подмигивал. Я, ведь, когда молодая была, говорили, симпатичная. Как выйду, бывало, плясать,..
— Бабуля! А Гришка что же?
— Фу, ты! Дался тебе этот Гришка! К вечеру только заметили, что с парнем не ладно. Да и то, кто заметил: Кузьминишна зашла в гости радостью поделиться. У ней сына из каталажки выпустили. Он у пристава саблю утащил – поросёнка на крестины племяша заколоть. Ну ладно бы, заколол и всё. Так нет, он эту саблю соседу одолжил – курям головы рубить, тот – брату… Одним словом, через месяц отобрали её у деревенского дурачка Саввушки, когда он на поповской корове по огородам скакал. Четверых за эту саблю тогда посадили. Пятый отвертелся – у него дядька по матери в Питере у генерала кучером служил. Много мужиков тогда в город на заработки подались. А в городе – соблазнов! Что ты! Да, сам посуди, коли…
— Ба-абушка,- теряю я терпение, что ты всё про генералы да самовары! С Гришкой-то что же стало?
— С Гришкой, говоришь? Гришка в мать пошёл: такой же шалопут. Тоже в город, слыхала, уехал. Три семьи сменил, а потом и спился вовсе.
Ну что тут скажешь! Вобщем, с тех пор я никогда не грызу сосулек. И детям не разрешаю.