Записки антикварщика. Продолжение

За несколько лет до моего прихода в театр место замначальника занимал мой знакомый — отставник с нехарактерной для советского офицера фамилией Блейзер. Был он известен тем, что имел одну из самых обширных и ценных коллекций монет в городе.

Я с ним познакомился задолго до описываемых событий. Случилось это в Лиепайском клубе коллекционеров. Этот клуб заслуживает отдельного упоминания. Его члены количеством с хорошую толпу собирались по воскресеньям в одном из залов на первом этаже ДОФа – Дома Офицеров Флота, того самого, что давал приют театру. Подавляющее большинство членов клуба составляли филателисты – коллекционеры почтовых марок. В советское время это увлечение всемерно поощрялось и поддерживалось на государственном уровне. Здесь были представлены все социальные и возрастные слои горожан: рабочие, служащие, представители творческой интеллигенции, военные, школьники. По официальным каналам Всесоюзного Общества Филателистов клуб получал марки, справочные материалы, кляссеры (альбомы для марок) и прочее и распространял всё это среди своих членов.

Порой здесь возникали серьёзные конфликты, основной причиной которых был пресловутый дефицит. Пара слов о сущности этого дефицита.

Предмет, ставший объектом интереса коллекционера, как правило, играет совершенно обыденную роль: монетой с олимпийской символикой можно оплатить покупку в гастрономе, а маркой с портретом Джоконды – почтовое отправление. Я не случайно назвал два этих предмета. Во-первых, нумизматика и филателия являются самыми массовыми хобби, а, во-вторых, на выпуск того и другого распространяется строгая государственная монополия, что очень важно. На маленьком примере объясню – почему.

Лет двадцать назад повальным увлечением стало коллекционирование телефонных карточек – таких кодированных картонок, с помощью которых можно было воспользоваться телефонами-автоматами, располагавшимися в специальных будках по всему городу, а вернее – по всем городам. Карточки были одного размера, но оформление у них было разное: на одних были нанесены изображения животных, другие украшались видами городов, третьи – прелестями фотомоделей. Всё это представляло интерес, пока являлось государственной монополией. Когда выпуск карточек отдали почтовым отделениям, стало возможным заказать карточку с любым изображением – хоть со своим портретом. И всё! Коллекционирование этого предмета сдохло. Причём, сдохло до того, как ушли в прошлое сами телефоны-автоматы. Вещь возбуждает интерес к себе как к предмету коллекционирования, когда она выпущена фиксированным тиражом.

Впрочем, существует масса примеров, способных оспорить данное утверждение – коллекционирование как заболевание изучено слабо.

Государство (любое государство), монопольно выпуская предметы коллекционирования, расчётливо снижает тираж отдельных экземпляров, цена на которые моментально взлетает по сравнению с номинальной стоимостью и  которые сразу попадают в разряд раритетов. Чтобы стать обладателем такого раритета, коллекционер должен преодолеть ряд трудностей, как правило – материальных. Но, известно, что препятствия на пути только подогревают интерес к преодолению. На что и делается расчёт. И что служит источником конфликтов. А порой — и злоупотреблений.

Скажем, получил городской клуб филателистов из центра почтовый блок, выпущенный ограниченным тиражом. Получил в количестве пяти штук. А клуб насчитывает больше ста участников – только активных. Что делать? На поверхности лежит ответ – разыграть блоки среди всех желающих. Но в таком случае без заветного блока, скорей всего, останется председатель клуба, который тратит своё личное время на эту неоплачиваемую общественную работу и его заместитель. А ещё есть правление. А ещё есть адмирал-филателист, под чьей крышей функционирует клуб, есть главный инженер крупного завода, который тоже собирает марки и который может предоставить автобус для поездок на мероприятия в Ригу, а может и не предоставить.

Так что, ни о каком розыгрыше и речи быть не может. Заветные блоки пополнят коллекции председателя, адмирала и главного инженера. А чтобы народ не роптал, последние войдут в состав правления клуба.

Я упомянул о предметах, которые были определены раритетами уже на стадии выпуска. Но порой в раздел редкостей попадают  и предметы массового производства. Речь идёт о вульгарном браке, по недосмотру контролёров вышедшем за пределы типографии, если речь идёт о почтовых марках.

В советское время существовало государственное управление Гознак. Оно существует в России и сегодня в виде акционерного общества, 100% акций которого принадлежат государству. В состав Гознака входят монетные дворы и печатные фабрики. Это режимные объекты, на которых изготавливаются государственные награды, монеты, бланки документов, почтовые марки, банкноты. Излишне говорить о строгостях, сопровождающих процесс производства, контроля  качества и движения этой продукции.

Из периферийной городской типографии можно вынести бракованную продукцию. Но никому и в голову не придёт этого делать. Какой интерес может представлять поздравительная открытка с искажённым изображением новогодней ёлочки? Она ничего не стоит.

Бракованный лист почтовых марок со смещённой перфорацией стоит очень дорого, но вынести его с фабрики невозможно. Он будет уничтожен там, где по оплошности был произведён.

Но бывают исключения.

Расскажу об одном таком случае. Случай этот настолько неправдоподобен, что в него невозможно поверить. Тем не менее, это достоверная история. Как и остальные в настоящих Записках.

Было это, не соврать бы, в 2008 году, кажется. Некий пенсионер из Риги, имя которого история, увы, не сохранила, дождавшись заветной даты поступления на свой счёт пенсии, отправился к банкомату, чтобы обналичить деньги. В Латвии на тот момент единственным законным платёжным средством являлся лат – самая дорогая валюта в Европе. Курс лата превышал даже британский фунт.

Банкомат выдал пенсионеру истребованную сумму в 40 латов четырьмя купюрами достоинством 10 латов каждая. Пересчитывая деньги, пенсионер едва не лишился чувств — он обнаружил, что все четыре десятки имеют одностороннюю печать. Оборотная сторона банкнот была девственно чистой. Банкомат, сделав своё дело, безучастно молчал, падла. Надо ли говорить о размере беды, которая, по мнению старика, постигла его? На сумму в сорок латов, отказавшись от некоторых излишеств, можно было прожить месяц, в смысле – реально на исходе этого срока не протянуть ноги. И вот теперь, стоя на краю финансовой пропасти, ощущая себя жертвой аферы, он лихорадочно пытался ответить на вопрос: что же делать? Разумно рассудив, что наложить на себя руки он всегда успеет, дед отправился в ближайшее отделение банка с тем же названием, что красовалось на фасаде банкомата. И там трясущимися руками выложил на стол оператора злополучные банкноты.

Уже после первых слов клиента сообразительный клерк остановил гневную речь посетителя, не дав ни малейшего повода взволнованному монологу разгореться в громогласный скандал и, отказавшись от бюрократическим процедур типа составления акта, тут же заменил бракованные купюры на полноценные, поспешно выдернутые из личного бумажника.

Эта история с банкнотами абсолютно не укладывается в рамки логических объяснений. Ни одно из производств полиграфии не сопровождается таким строгим многоступенчатым контролем, как печать денежных знаков, включая компьютерную систему с лазерами и 100% визуальный осмотр в ультрафиолетовом освещении. Если ко всему учесть, что латы печатались не в Сомали или Гондурасе, а в Германии, то типографский лист недопечатанных банкнот просто  не мог выйти на стадию разрезки и упаковки. Не мог! Но он вышел на эту стадию и прошёл её. А ещё был банк, получивший бракованные купюры, и работники банка, зарядившие их в банкомат. В общем, самым надёжным контролёром во всей этой цепи стал близорукий пожилой латыш со слезящимися глазами.

Я ни за что не поверил бы этой истории, отнеся её к байкам, если бы лично не видел одну из таких банкнот на большом слёте коллекционеров в Риге. За неё, помню, просили десять номиналов – больше сотни долларов Сегодня такую невозможно достать и за тысячу. И это объяснимо – во всём мире этих суперраритетов числится не более двадцати штук.

В очень короткий по историческим меркам срок латвийской государственности произошёл ещё один случай появления редкой банкноты. Речь идёт об известной среди боннистов купюре «Сеятель» достоинством в 20 лат. Её выпустили в 1924 году и почти сразу же вывели из обращения. Причиной стал, если не ошибаюсь, тоже типографский брак. Те немногие банкноты, которые успели попасть в реальный оборот, были возвращены в банк, где дотошные работники сложили их по номерам и выявили, что на руках у населения осталось 40 штук. А, принимая во внимание, что часть из них могла не сохраниться, — и того меньше.

Одну из таких несколько лет назад мне посчастливилось подержать в руках. Впоследствии она ушла за океан за 4 тысячи долларов. Вот её история.

Один мой знакомый занимается примерно тем же, чем занимаюсь я, но деятельность свою не регистрирует, то есть, не обременяет себя содержанием магазина, ведением бухгалтерии и прочим. И вот он по своим каналам получает информацию, что в Сигулде продаётся коллекция банкнот. Коллекцию продаёт вдова человека, который собирал её на протяжении всей жизни. Мой знакомый едет в Сигулду, и вдова выкладывает перед ним несколько альбомов с денежными знаками разного достоинства, разных стран и эпох. Он листает альбомы и обнаруживает в них несколько редких, а стало быть, дорогих экземпляров, среди которых замечает и «Сеятеля». Закрыв последний альбом, гость спрашивает вдову, сколько она просит за все альбомы скопом. И та неуверенно называет ему сумму, которую, видимо, сама считает запредельной. Тысяча латов,- говорит хозяйка. Гость вздыхает, снова перелистывает альбомы и говорит, что тысяча латов – большие деньги, и что он готов заплатить тысячу долларов (около семисот латов). На чём они и сходятся.

Эта история, занятная сама по себе, характерна ещё вот чем.

Коллекционеры вне круга своего специфического общения часто считаются людьми чудаковатыми. И соответствующее отношение к себе они ощущают со стороны знакомых, сослуживцев, родственников и даже членов семьи. Жена постоянно ворчит на такого, выявляет его заначки, корит за бесполезные, с её точки зрения, траты денег, которых всегда не хватает. Её подруги проявляют сочувствие к ней и, как могут, успокаивают, мол, скажи спасибо – не пьёт.

А коллекционер, отягощённый комплексом вины, ходит, втянув голову в плечи, помалкивает, своими маленькими горестями-радостями с близкими не делится, да их это и не интересует. И только раз в месяц на больших сходках коллекционеров расправляет плечи. Здесь он – авторитетный консультант, за советом к которому не гнушаются обратиться самые уважаемые члены этого странного сообщества, и который может поделиться исчерпывающей информацией по любому вопросу своей специальности.

Бывает, что коллекции наследуются детьми коллекционера, которые продолжают и развивают дело родителя. Но, скорее это, всё-таки, исключение. И в лучшем случае вдова или дети продадут собрание за бесценок, как в описанной выше истории. А то и отдадут на разор внукам или вынесут за ненадобностью на контейнер, совершенно не подозревая при этом, от какого сокровища отказываются.

Я однажды стал свидетелем обмена между подростком и солидным филателистом. Обмен происходил в зале Лиепайского клуба в одно из воскресных собраний коллекционеров. Пацан принёс два кляссера с почтовыми марками английских колоний. Это была самая полная подборка таких марок, которую я до того видел. Надо сказать, марки первой половины ХХ века выглядят невзрачно, они, как правило, небольшого формата и в одноцветном, реже – в двухцветном исполнении. Те, о которых идёт речь, такими и были, но их отличало превосходное состояние,  они составляли полные серии, большинство из них были непогашены почтой и сохранили на оборотной стороне нетронутый клеевой слой. Это была редкая подборка, способная украсить самую роскошную коллекцию. В результате состоявшегося обмена счастливый юниор стал обладателем альбома современных ярких марок внушительных размеров с изображением на них фауны экзотических стран. А солидный коллекционер, урча как пёс, получивший кость с мясом, утащил два альбома колоний к себе в конуру.

Если ты оторвёшься на полчаса от компа и сходишь за кефиром, я напеку блинов.эээээээээээээээээээээээъъъъъъъъъхххъъъъъъъъъъхххххххххххххххххххххххххх хххъъъъъъъъъъъъъъъъ…хх \\ъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъъ

Именно этот текст, уважаемые читатели, обнаружил на мониторе ваш автор, вернувшись к оставленной им на пару минут клавиатуре компьютера. А, прочтя текст, путём несложных логических умозаключений определил, какая часть фразы была сконструирована его женой, а какая – кошкой.

Между прочим, математики вычислили вероятность того, что посаженная за клавиатуру обезьяна, беспорядочно нажимая клавиши, сможет напечатать роман «Война и мир». Вероятность крайне мала, но она существует.  Полагаю, вторая половина текста была самонадеянной попыткой кошки опровергнуть теорию вероятности. Только вот не припомню, какой фразой начинается известный роман.

Продолжение следует.