Про молодого специалиста Валерия Сойкина
и старый агрегат
Рассказ этот был написан достаточно давно, когда участников войны можно было встретить не только на торжествах, посвящённых празднику Победы, но и на производстве. Итак.
Самолюбие молодого специалиста Валерия Сойкина было крайне уязвлено. Выпускник солидного ВУЗа (диплом инженера механика с отличием) за неделю напряжённого труда не смог установить неисправность тягового узла второго вспомогательного конвейера.
Узел этот можно было смело отнести к музейным редкостям. На массивном чугунном корпусе его внушительно блестела литая бронзовая табличка с готической надписью «Гордон энд Компани – 1912». То ли в силу преклонного возраста, то ли по какой другой причине механизм этот имел своенравный капризный характер.
Справлялся с ним лишь дядя Саша, слесарь шестого разряда, старейший работник завода (золотые руки, четыре класса образования). Будь у дяди Саши на корпусе бронзовая табличка, выглядела бы она не менее внушительно гордоновской.
Агрегат хотели списать ещё в сорок первом году, но помешала война. Дядя Саша ушёл на фронт, завод эвакуировали, а механизм за ненадобностью остался сиротливо стоять в пустом цехе. Три года дядя Саша дрался с врагом по одну сторону фронта, а по другую – «Гордон энд компании-1912» с успехом саботировал ремонт вражеской техники, организованный немцами на оставленном предприятии. Через три года завод освободили, и демобилизованный по ранению дядя Саша восстанавливал производство. Теперь уже никто не думал о списании Гордона – каждый уцелевший агрегат был на вес золота. Через несколько лет его уже и можно было бы списать, но как-то всё руки не доходили, да и работал он всё же. И вот, буквально, год назад на списание этой реликвии были оформлены документы, но потом где-то затерялись. И вновь тяговый узел второго вспомогательного конвейера, восхищая экскурсантов и возмущая проверяющих, тянул свою бесконечную цепь. «Гордонов узел» — под этой кличкой знали его в цехе, на заводе, в министерстве.
— Мы с Гордеем однолетки,- с хитрым прищуром балагурил порой дядя Саша, запуская во чрево захандрившего экспоната узловатые пальцы,- вместе и на заслуженный отдых пойдём. Ты уж не срами меня, камрад,- ласково обращался он к Гордону. Потом брякал в гулкой глубине редуктора молотком, доливал масла, закрывал тяжёлую крышку с вензелями, и механизм оживал.
Два раза в год: ранней весной и поздней осенью в спине у дяди Саши оживал осколок немецкой мины. Дядя Саша уходил на больничный. А через день останавливался «Гордон». Конвейер стоял. Сборщики таскали корпуса вручную, горласто требуя доплаты. Начальник всегда обещал и никогда не платил: во-первых, фонд зарплаты рассчитывался без скидок на избалованный вниманием механизм, а во-вторых, начальник знал, что и без доплаты корпуса будут доставлены на сборку,- в противном случае сборщики ничего не заработают. А на строптивый узел не было никакой управы. Без дяди Саши он не работал.
Уж кто только с ним не возился: и свои, цеховые специалисты, и механики из других цехов. Однажды упрямый механизм довёл до бешенства бригаду заезжих наладчиков во главе с бригадиром, которые отлаживали автоматическую линию в механическом цехе. Два дня возились специалисты с «Гордон энд Компани-1912», после чего их бригадир, интеллигентный рабочий новой формации, мстительно пнул модным ботинком бронзовую табличку и очень далеко послал как «Гордона», так и всю его компанию, к которой сгоряча причислил и начальника цеха.
И вот, во время очередного приступа дяди Сашиного осколка, скрученный тоской по любимому механику агрегат поручили Валерию Сойкину. Начальник понимал, что с его стороны это жестоко по отношению к молодому специалисту, знал, что дело это безнадёжное, боялся, что первая неудача нанесёт парню психологическую травму. Но, уж очень надоел ему Сойкин.
Был конец квартала. План, что называется, горел синим пламенем. Сборка была неукомплектована. Ремонт покрасочных камер затягивался. На месячные сборы военкомат забрал зама. А тут, как снег на голову,- молодой специалист. Да не простой, а какой-то патологически активный, инициативный до нахальства. Дали ему неделю на ознакомление с цехом, а он через полдня явился. Ознакомился,- говорит. Другой бы уплёлся в библиотеку, а этот в бой рвётся, требует конкретного задания. Аж ногами на месте перебирает, как конь – так работать хочет. Ну и напросился. Получил в помощники слесаря Евстифеева, лицо без определённого возраста и твёрдых моральных устоев, и был отослан к «Гордону».
Уже через десять минут Евстифеев, успев наработаться, собрал в курилке полцеха и, пытаясь унять душивший его смех, стал рассказывать, что, если дядя Саша ходил на Гордона с голыми руками, то этот спец набрал в инструменталке полный ящик штангенциркулей, микрометров, индикаторов и ещё одну такую штуку, что он, Евстифеев, не знает, как она называется, а инстументальщица сказала, что за двенадцать лет, что она тут работает, эту штуку брали только один раз, а именно — цеховой профорг, когда клеил фотографии передовиков на доску почёта, попросил у неё что-нибудь небольшое, но тяжёлое.
К удивлению Евстифеева, спец не стал стучать молотком или просить об этом его, а велел снять эпюру напряжений на ведущем валу. Снять похмельный синдром Евстифееву помогли бы сто грамм спирта технического ректификата, литровая бутыль которого, он знал, стояла у мастера в сейфе. И ведущий вал тут был абсолютно ни при чём.
— Чего тебе снять?- спросил он у Сойкина с оттенком лёгкой угрозы.
Сойкин посмотрел в красные глаза своего первого подчинённого:
— Ладно, это я сам, а вы пока замерьте, пожалуйста, модуль второй ступени.
Ключа от заветного сейфа у Евстифеева не было, а жаль. Сдуть автогеном петли за полчаса обеденного перерыва было реально, но опасно. В больной голове неизвестно откуда возникло тревожное слово «взлом». А, главное, сейф-то был небольшой, одно название, скорее – железный ящик. Завернуть его в ватник и вынести аккуратно, чтобы не разбить бутыль, было бы плёвым делом, Но, слово «хищение» понравилось ему ещё меньше. И тут Евстифеева осенило. А почему, собственно,- не разбить? Если поднять проклятый ящик со стола и тут же нечаянно уронить его на бетонный пол, бутыль внутри как раз разобьётся, ай-яй-яй. Останется только наклонить ящик и через щель перелить содержимое в свою ёмкость. После чего поставить сейф на место. Комната мастеров не запиралась. Но, всё равно, кто-то должен стоять на стрёме. Евстифеев оценивающе глянул на Сойкина.
Тот возился с маленьким тяжёлым прибором.
— Вы меня слышите? Надо замерить модуль второй ступени.
— Чего, ну чего тебе замерить? Мне бы твои заботы,- проворчал в ответ на издевательства руководителя похмельный слесарь.
Сойкин вздохнул, вручную ломиком провернул редуктор, поставив маховик в верхнюю точку, и велел Евстифееву поворачивать ведущую шестерню на отмеченные деления. Сам же собрался записывать показания индикатора и заносить их на миллиметровку.
Но, дальше дело не пошло. Вредный механизм в ответ на нецензурное обращение к нему со стороны Евстифеева прищемил последнему палец и, самопроизвольно провернувшись в исходное положение, зло плюнул в трехдневную евстифеевскую щетину сгустком старой смазки. Молодой специалист заметил, что надо будет сменить сальник, но замечания его никто не услышал. Помощник ушёл на обед, унося в душе горькую обиду, в сознании – неотступное желание опохмелиться, а во рту – посиневший палец.
Сойкина Гордон не трогал то ли из жалости, то ли из уважения к его диплому. Но, всё равно, вёл себя безобразно: к концу недели сломал три индикатора и залил миллиметровку маслом. Впрочем, миллиметровка всё равно ценности не представляла, поскольку вместо желаемой кривой снятые точки образовывали ломаную линию, очертаниями напоминающую кукиш в профиль. За унылым созерцанием этого кукиша и застал Сойкина начальник цеха. Он поинтересовался, почему в столь позднее время молодой специалист не в обществе девушки, а в обществе этого бронтозавра. Потом поведал, что уже больше двадцати лет занимается различными механизмами. За это время работал и слесарем, и технологом, и преподавал теорию машин и механизмов в вечернем техникуме. Словом, успел набраться опыта по этой части. Но, чем больше работал, тем сильнее убеждался, что техника – вещь непонятная. А в конце разговора посоветовал в предстоящие выходные навестить дядю Сашу и посоветоваться с ним по поводу зарвавшегося агрегата.
Так Сойкин и сделал. В субботу купил банку компота и, смущаясь, явился к захворавшему ветерану. Разговор у них состоялся долгий и обстоятельный. Дядя Саша, заполучив терпеливого слушателя, рассказывал о ранениях и о заводе, о войне и о внуках, о наградах и о рыбалке. И, конечно о Гордоне. Самое главное, что усвоил Сойкин, это то, что машины, как и люди уважения к себе требуют, а под старость – тем более. Ты с ним строго, но поласковей,- напутствовал Сойкина дядя Саша.
В понедельник с утра, перехватив на выходе из раздевалки ещё трезвого Евстифеева, Сойкин взял в инструменталке молоток и решительно направился к Гордону. Так герой с последней гранатой выходит из окопа на танк.
Что механизм тяжело и хронически болен, он понял в первый день их знакомства. Посадочные гнёзда подшипников были разбиты, в результате чего валы люфтили во всех направлениях. Изношенные шпонки плохо фиксировали шестерни. На многих из которых не хватало зубьев.
— Дать бы тебе капитальный, а не авральный ремонт,- посочувствовал молодой специалист ветерану. И вздрогнул, услышав в ответ тягостный вздох. Вздыхал Евстифеев.
Поручив помощнику снять крышку подшипника ведущего вала, Сойкин стал подбирать по размеру компенсирующую прокладку с тем, чтобы ограничить горизонтальный люфт вала. Потом они заменили шпонки на двух шестернях. Ремонт закончил Евстифеев, точным ударом молотка вогнав фиксатор в паз.
— Здорово это у вас получается,- искренне восхитился вчерашний студент.
Евстифеев на похвалу засмущался, а Сойкин, сняв плакатик «Не включать, работают люди», поднял рубильник.
И произошло чудо, о котором потом на заводе говорили очень долго. Конвейер вздрогнул и, лязгая цепью, пошёл.
