— Гражданин начальник, можно?
Вот повестка.
Написано, в качестве свидетеля.
Моя-то? Никифорова.
Клавдия.
Нет, не мать. Нет, Сережа не сын мне. Племянник.
Ага. Сестрин сын.
Ну. С пеленок, стало быть, и знакома.
Ничего дурного не скажу, хороший мальчик.
Врут они. Не мог он выражаться. Он и слов таких, поди, не знает.
А что соседи? Соседи, они соседи и есть: они написали, а он отвечай. И что ему теперь будет?
Из-за такой-то ерунды и штраф?! Опомнись, милый. И потом, откуда они знают, что это именно он матерился? На лестнице же темно было.
Да уж знаю.
От верблюда.
Да ты не серчай на меня, старую. Пашка мой лампочку разбил.
Да. Этот мой сын, врать не буду.
Да не в группе, а вдвоем.
Братья.
Как есть, двоюродные.
Почему – случайно? Специально разбил. Заранее.
А чтобы Генка – Стрихнин не сразу заметил, как они ему харю бить начнут.
Не знаю, может и по предварительному сговору. Скорей всего – по предварительному. Братья всё же. Неужто не договорятся? Они, когда среди ночи прибежали ко мне кровищу-то смывать, все удивлялись, как это они Генку с вашим участковым перепутали.
Господи, да откуда они могли знать, что это он с дежурства домой возвращается? Они-то думали, что Генка – с казино. А это участковый – с дежурства. Ну не суди ты их строго, — ребят тоже можно понять: темно же. А ты говоришь, Сережа. Может, участковый и выражался в темноте. Что я, ментов не знаю? Хайло разинет!
Ага. Тебя бы, милый, так отходили, я бы послушала, какие бы ты слова произносил.
А Генку-то? Генку было за что. Думаешь, зря у него кликуха – Стрихнин? Шибко вредный он парень, я тебе скажу. И пакостный вдобавок. Сам, паразит, наркоту крахмалом разбавлял, а свалил на моих ребят. Да, я за них чем хошь поручиться могу, вот те крест. Мальчики честные. При мне фасовали. На кухне. Я еще у соседки, у Верки, весы брала. Можешь у ней спросить. Она врать не будет. Может, не довесили малость, не знаю. Но чтобы героин разбавлять крахмалом! Упаси Бог.
Вот ты даешь! А на чем еще такие деньги заработаешь? Не воровать же.
Не голодали, зачем. И одеты не хуже остальных.
Еще чего, на машину тратиться! Машину они прошлой весной от гостиницы увели.
Не хитили, зачем. Угнали просто. Федор, Танькин сожитель, золотые руки, у себя в гараже номера перебил, комар носу не подточит.
А то! Не зря к нему даже из столицы везут. Нет, милый, деньги им нужны были, чтобы у Валерки на вокзале доллары купить.
Сравнил! В пункте в пять раз дороже. А у Валерки скидка. И от настоящих не отличить. Ему Ахмед по понедельникам привозит. Поезд у нас пять минут стоит. Им хватает.
Зачем – сам? Он какую шалаву с площади свистнет, те завсегда помогут. Девчонки безотказные. Прям в рулонах. Вот и дежурный на перроне не поймёт, куда ночным бабочкам столько обоев. А Валерка у себя в ларьке их разматывает, да на банкноты режет. Весь в мозолях, как Стаханов.
А что – доллары? Тьфу на них! Разве бы ребята с ними связывались, кабы не прапорщик этот?
Почему не помню: прапорщик Нефеда. У него еще огород рядом с Нинкой Востриковой.
Да нет, не из стройбата. Из секретной части, что за мостом в лесу. На восьмом километре поворот. Он нашими не берет, ему баксы подавай! Так, вдобавок, обманул мальчишек, паскуда! Ну, никому верить нельзя! Все три калашникова бракованные оказались. Они, когда коммерческий банк с Нинкиным зятем у почты брали, ну ты должен помнить, две недели назад, весь город говорил. Так вот, в самый нужный момент у одного пружина лопнула, у второго магазин выпал Пашке на ногу, до с их пор хромает, а третий заклинило. Да как заклинило! Только через два дня у Нинки в чулане сам стрельнул. Одной пулей четыре бутыли с брагой пробил. Четыре, милый! Двести литров сырья к чертовой матери. Прапорщик, едри его! Ну и где она, воинская честь, я тебя спрашиваю? Ребята тогда из банка еле ноги унесли. А ты говоришь, материться. Слова худого от них не слыхала.
Как скажешь, милый. С моих слов записано верно. Число. Подпись.
