Николай Бармин не признавал правил хорошего тона. Он считал, что утончённое поведение будет резко контрастировать с его долговязой натурой. Нет, конечно, окурки он гасил не плевком и в пролёт управленческой лестницы на головы сотрудников их не бросал. Хотя, иногда и хотелось. Но все эти мерси – пардон, первым встать – последним сесть и прочее он про себя называл буржуйской роскошью. А держать вилку в левой руке считал просто извращением.
И вот он, Николай Бармин, которого друзья за его угрюмую невоспитанность прозвали Бармэном, стоял перед зеркалом и мучительно учился надевать пальто. Не то, чтобы он совсем не умел его надевать. Он умел. Но когда Бармин его надевал, у окружающих возникало какое-то неясное чувство тревоги, как у животных перед землетрясением, чувство неотвратимо надвигающейся катастрофы. Разрушения, произведённые Барминым, надевшим зимнее пальто в тесной прихожей современной квартиры, остряки оценивали в мегатоннах. Сначала Николай этаким раздольным движением закидывал пальто через голову за спину. Лёгкий ветерок, словно перед грозой, пробегал по прихожей. С цветов, стоящих в вазах, начисто сдувало лепестки. С окружающих дам по-осеннему грустно осыпались и ещё долго кружились пёстрой метелью шиньоны, шали и ресницы. Некоторые из дам застывали в знаменитой позе Мэрилин Монро. У мужчин галстуки взмывали вверх, гася сигареты и застревая в очках. А Бармин тем временем, торопясь покончить с неприятной процедурой, вонзал левую руку в рукав и, описав ей резкую кривую, кистью руки сшибал со стенки портрет лауреата дедушки, а локтем – с полки модный телефон. И, наконец, разнервничавшись, правой рукой рушил вешалку на обалдевших хозяев.
Кошмарная картина представала перед разбуженными по случаю позднего часа соседями, тревожно стоящими в дверях тесной группой в пижамах, халатах и бигудях. В углу прихожей истерично рыдала хозяйка. Пожилая респектабельная гостья нервно пыталась выдернуть из-под неё свой парик. На полу под грудой верхней одежды хозяин что-то глухо говорил о матери Бармина. Не в силах сдержать себя, откровенно ржал один из подвыпивших гостей, понемногу заражая собравшихся соседей. А посреди торчал одетый Бармин, густо потел и лёгкими фразами пытался обратить всё в шутку.
Такие или почти такие истории повторялись с Барминым довольно часто. И, наконец, Николай решил научиться надевать пальто так, как это делает Иван Ефремович – начальник его отдела. Тихо и интеллигентно. Последним толчком к такому решению послужило внезапное приглашение в театр, полученное вчера от Оленьки Замятиной, молодого специалиста. Хотя, до этого он ни на грош не поверил Рюхину, который неделю назад поймал его в коридоре за пуговицу и стал ласково убеждать, что он, Бармэн, остолоп последний, не видит того, что видит всё управление, что Оленька на него, на Бармэна, остолопа последнего, основательно глаз положила.
Есть же люди, у которых всё получается,- думал перед зеркалом Бармин, в сотый раз элегантно просовывая руку в рукав,- и пальто надеть, и даме руку подать. Если такой и чихнёт, то обязательно в платок, вино прольёт – остроумно извинится. Вон, в кино: Мюллер говорит Штирлицу, что не знает, как правильно есть яблоко: разрезав или нет. И он, Бармин не знает. А вот Иван Ефремович наверняка знает.
Весь вечер Бармин не узнавал себя.
При входе в театр он пропустил Олю, а заодно и незнакомую старушку вперёд, а не пёр, как бывало ранее, уповая на эмансипацию. По мягкой лестнице же поднимался на ступеньку впереди, придерживая спутницу под локоть и развлекая её непринужденным разговором о преимуществе дизельного двигателя перед бензиновым. Он покупал программку, говорил «спасибо» и «пожалуйста», а в перерыве даже поделился впечатлениями с повстречавшимся в фойе Иваном Ефремовичем, пока Оля что-то поправляла в причёске жены его начальника – хрупкой и симпатичной женщины. Время в перерыве пролетело незаметно, и уже прозвучал второй звонок, когда Мария Васильевна – так звали жену начальника – сказала, что Оля и Николай ей очень понравились, и пригласила их с одобрения мужа на чай. Словом, всё складывалось как нельзя лучше.
Неприятности начались во втором действии.
Причиной послужил плешивый хлюст, занявший пустовавшее в первом действии место по соседству с Барминым. Он нахально пялился через дымчатые стёкла очков на Олю, и Николай его сразу и навсегда люто возненавидел. От хлюста дальнобойно несло парфюмом, и уже через несколько минут Бармин понял, что не чихнуть он не сможет. Напрасно, забыв о спектакле, сдавливал он нервные узлы на переносице, как рекомендовала древняя индийская система Йога. Современный парфюм был сильней древней системы.
Актёры на сцене вели напряжённый диалог. Поглощённая действием Оля чуть приоткрыла ротик. Иван Ефремович в восьмом ряду поглаживал пальцем маленькую руку жены. Осветитель готовился согласно сценарию сменить день на вечер. Никто не подозревал о нависшей над спектаклем угрозе.
Лишь Бармин панически вспоминал, в какой из карманов сунул он тщательно отглаженный накануне носовой платок – последнюю надежду смягчить пневматический взрыв, готовый в любой момент вырваться из его могучего организма. Как назло, платок оказался в правом кармане плотно облегавших Бармина брюк, и извлечь его можно было лишь привстав с места,- иного способа выпрямить в театре барминовы ноги просто не существовало. Напряжение росло, и, на секунду упреждая события, Бармин вскочил, громоподобно грохнув башмаками в паркет, и, выхватил из кармана носовой платок. Так ковбой в вестерне выхватывает из кобуры кольт, готовясь открыть беглый огонь с бедра. Зал сплочённо вздрогнул. Какая-то впечатлительная театралка излишне, как показалось Бармину, громко взвизгнула. Актёры настороженно притихли. У осветителя наверху что-то поехало, упало, и наперекор сценарию день, минуя вечер, закатился в глубокую ночь. Иван Ефремович в восьмом ряду, судорожно потерев виски, продолжил ласково поглаживать руку, но уже не жены, которая сидела слева, а оторопевшего в темноте соседа, который сидел справа.
Чихать Бармину расхотелось. Садиться на место было бы уж вовсе глупо. И он потихоньку вышел, ненароком наступив на руку хлюсту, который шарил по полу в поисках своих дымчатых очков.
Когда снова зажгли день, и Оля не обнаружила рядом Бармина, от неожиданности она даже посмотрела на лепной потолок,- настолько ярко запечатлелся схваченный в последний момент боковым зрением этот рывок Николая. Но и там его не было.
Он в это время метался в пустом фойе, как медведь в клетке, вымучивая оправдательную версию побега якобы с целью отключения оставленного дома утюга. Потом решил остановиться в углу, пока не зашиб контролёршу или не опрокинул буфет. Там его, взволнованного, и застал шумный вал театральной толпы. Уж и Иван Ефремович с женой вышли, и хлюст в очках опасливо обогнул Бармина, а Оли всё не было и не было. Наверное, обиделась,- с горя безучастно решил Бармин, но тут увидел улыбнувшуюся ему издалека Олю и, потеряв контроль над собой, не осознавая, что делает, он положил на стойку её пальто и радостно стал одеваться.
Первой жертвой этой акции едва не стала гардеробщица, но в последний миг она профессиональным нырком ушла из-под локтя Бармина, только звякнул об пол выбитый у неё из рук чей-то номерок. Реакция Ивана Ефремовича, топтавшегося поблизости, оказалась куда хуже, и не успел он проводить удивлённым взглядом свою шляпу, со свистом унёсшуюся под лестницу, как пропустил удар в солнечное сплетение и уже, теряя сознание, услышал сдавленный крик жены. Бедная женщина попала между широкой спиной Бармина и уже надетым пальто. Она так ничего и не поняла, а теперь билась, словно птица, в душной темноте, слабеющим голосом звала мужа и чувствовала, как всё туже стягивает её этот пыльный мешок. Рванувшиеся на выручку добровольцы не дали Николаю застегнуть пальто.
Пострадавшие очухались довольно быстро. Дольше приводили в чувство гардеробщицу, которая хоть и увернулась от Бармина, но не выдержала зрелища расправы над беззащитной пожилой парой и упала в обморок. Кто-то такал ей в нос пузырёк с духами, кто-то обмахивал её извлечённой из-под лестницы шляпой Ивана Ефремовича, сильно помятой, в паутине, с прилипшим к муаровой ленте окурком.
А Николай, воспользовавшись общей сумятицей, широкими шагами пересёк вестибюль и встретил Олю на полпути к месту происшествия.
Оля всего этого безобразия не видела и всю дорогу до дома щебетала без умолку. А у Николая перед глазами стояло бледное лицо Марии Васильевны. Оля рассказывала, что женщины за рубежом курят трубку, а Николай подумал, как хорошо, что Мария Васильевна её не курит. Держи она сегодня трубку в зубах, наверняка пришлось бы оплатить и сломанную трубку, и выбитые зубы, и вывихнутую челюсть. Оля спросила, почему Николай не носит модный длинный шарф, а он представил, как рассеянно тащит вниз по театральной лестнице запутавшуюся в концах этого шарфа Марию Васильевну, словно чингизхановский всадник несчастную пленницу. А когда Оля спросила, в эту или в следующую субботу они воспользуются приглашением на чай, он решил, что визит придётся отложить до весны, пока погода не позволит оставить пальто в шкафу.
