Труба

Мы продолжаем нашу ностальгическую рубрику «Былое».
За более чем 70 лет своего существования Советский Союз прошёл несколько стадий борьбы с хищением социалистической собственности: от Сталинского беспредела с его знаменитым Указом от 7 августа 1932 года, когда за вынос с фабрики катушки ниток работнице отваливали полноценные 10 лет лагерей – до беспредела Брежневского, когда все тащили всё, а генеральный секретарь в докладе съезду, призывая объявить войну позорному явлению, ввёл новый термин – «несуны».
Будучи поголовно несунами, так безнаказанно и растащили мы наш общий социализм по своим индивидуальным сараям, гаражам и квартирам.
Тогда и был написан предлагаемый вашему вниманию монолог.

Я и говорю: сколько верёвочка не вейся, а от судьбы не убежишь.
Она мне за эту трубу плешь проела.
— Четыре года,- говорит,- как квартиру получили, а занавеску до сих пор не на что повесить. Живём,- говорит,- как бациллы под микроскопом – у всего района на виду.
Она правильно, конечно, говорит. На днях я брагу замешивал ко дню рожденья сына. И только я, значит, бак ватником укутал и придвинул его к радиатору, слышу – Вахмуров, сосед из дома напротив, в окно орёт:
— Слышь, Гендос, ты на пачку дрожжей, сколько сахара сыпешь?
Нет,- думаю, права Нинка, никакого интима без этих штор. Зову её и заявляю: «Всё, Нина Васильевна, можешь гладить шторы. Будет у тебя завтра труба над окном».
Сказано – сделано. С утра отмерил себе латунную трубу, в обед полирнул её, а после обеда девки с участка покрытий мне её отхромировали. Блеск! Глядеть больно.
Вынести её тоже было не трудно. На проходной окно выше пояса. Вахтёр бдит только до половины.
Все мои беды начались в автобусе. Ну, перво-наперво, я их два пропустил. Не могу свою трубу в толпу всунуть – и всё тут! После смены плотно очень народ в автобус прессуется. Со второй попытки до половины умудрился её вкрутить. Но дальше – ни-ни. Во что-то мягкое уперлась – и всё. Пытаюсь сильнее нажать,- в глубине автобуса баба какая-то начинает смеяться.
— Ой,- говорит,- а-а-ха-ха…
Отпускаю, смех затихает Автобус вот-вот отойдёт. Деваться некуда, снова надавливаю. Слышу:
— Это ж надо, о-о-хо-хо…
После нескольких толчков до истерики её довёл, бедную. Икать стала. И материться басом.
Вдобавок толпа смещаться стала, и трубу мою погнули чуток. Автобус трогается, а я со своей трубой ни туда – ни сюда. Что делать, упёрся ногой в чей-то плащ бежевый, тяну. Автобус помаленьку ход набирает. Метров двадцать я за ним скакал на одной ноге. Устал, но трубу из коллектива вырвал.
Только в третий автобус удалось втереться. И то, благодаря старичку. Это он мне посоветовал трубу вертикально поставить, спасибо ему на добром слове.
— Торчмя,- говорит,- её постанови, придурок.
Всё-таки, большое дело – жизненный опыт.
Ладно. Втёрся я в автобус. Верхний край трубы в люк упёр, середину меж двух сидений втиснул. Закрепил надёжно. Еду. Так бы до дома и доехал, если бы не пацан этот вежливый.
— Садитесь, дяденька,- уступает он мне место под компостером, а я вашу трубу подержу.
— Ладно,- отвечаю,- держи. Только аккуратно.
Устроился у окна, с трубы глаз не свожу. Из компостера конфетти на меня сыплется. Автобус покачивает. Одним словом, задремал я. Последнее, что запомнил: дама за мою трубу на повороте ухватилась. Дама – ничего себе. Только раскрашена сильно и полновата местами. А так,- гипермодель просто! Верных 120 кило, не меньше.
Проснулся я от леденящих слов контролёра «ваш талон». Таким тоном в кино старший группы захвата произносит «руки». И не успел я открыть глаза, как почувствовал сильный рывок и страшный удар по голове. Живым я остался только потому, что под кепкой у меня лежали два ещё тёплых фланца, час назад выточенные для Запорожца.
Дальше – как в тумане. Всё, что случилось, я сам большей частью узнал из милицейского протокола и свидетельских показаний. А случилось вот что.
Как раз, когда контролёрша, змея очкастая, потребовала у меня талон, шофёр, увидев бывшую одноклассницу, дал по тормозам. Раскрашенная дама сорвалась вместе с моей трубой, на которой к тому же пацан вежливый болтался. Ну, и вломила по моим фланцам моей же трубой. Когда же с полу поднялась, трубу мою на полу оставила, а ухватилась уже за автобусную стойку.
Ну, я-то, во-первых, спал. Во-вторых, меня разбудили таким необычным манером. Да, меня даже Нинка так не будит никогда. Почти. Меня понять можно.
Я глаза открыл и давай орать на контролёршу, что, допустим, я не прав, допустим, забыл пробить талон, но это же не значит, что меня надо лупить по башке. Кричал, что людей надо воспитывать словом, что она ответит за погнутые фланцы, ещё что-то про её мать, не помню. Помню только, голова кружилась. Потом, значит, встал, и со словами «отдай трубу, мне выходить», отпихнул даму от стойки. Дама наверно не поняла, в чём дело, она, должно быть, тоже ещё не успела окрепнуть и опять упала на пацана. А я начал корчевать стойку из гнезда.
Вот здесь только у меня стало проясняться. Хорошо помню, как бабка, сидящая сзади, спросила у кого-то:
— Зачем же он, болезный, автобус разбирает?
А я в пылу борьбы с контролёршей и подоспевшим ей на помощь шофёром и не разглядел, что выдранная труба толще моей и гораздо её короче, и, как было сказано в протоколе, «совершив открытое хищение государственной собственности, пытался скрыться с места преступления».
— Ну, надо же, ну всё тащут, — пожаловалась бабка кому-то.
В участке всё встало на свои места, кроме поручня, за который я уплатил четыре рубля, тридцать две копейки. Плюс два рубля за безбилетный проезд. Плюс десять – за сопротивление представителю власти. Плюс штраф за вынос с завода трубы, двух фланцев и бутылки с краской, которая выпала у меня уже в участке. Минус тринадцатая зарплата.
Терять мне было уже нечего, и назавтра я снова отрезал себе кусок трубы и снова выточил два фланца. А чтобы больше не рисковать, решил всё это кинуть через забор и отнести домой пешком. Прикрутил фланцы к трубе проволокой и бросил.
Я не знаю, кто из них был больше удивлён: тот лейтенант в участке, который снова увидел меня с трубой и радостно так сказал: «Здорово, рецидивист!» или эта гипермодель, которая после вчерашнего поклялась не ездить в автобусах и шла по тротуару вдоль забора.
Вот я и говорю, от судьбы не убежишь.