Ночь музеев

История эта очень поучительна. Её, быть может, даже стоило бы изложить в виде басни с соответствующей моралью в конце. Что- то вроде «Осёл, козёл, мартышка да косолапый мишка затеяли в лесу банкет». На самом деле банкет затеяли не в лесу, а очень даже в городе, в многоэтажном доме старой постройки, на квартире у Степаныча. Раут состоялся по случаю Дня космонавтики. А осёл – это я. Но, обо всём по порядку. А для начала такое наблюдение: почему, вот, сколько бы не выставили перед застольем, потом всё равно не хватит? Хотя, кажется, что ну уж сегодня-то обязательно хватит. Ан, нет, опять не хватило! И решили послать меня. Ты, говорят, самый молодой и быстрее всех бегаешь, а до закрытия сорок две минуты.

Я говорю: «Это я-то быстрей всех бегаю? Степаныч, а не ты рассказывал нам в прошлый раз про золотую медаль за четыреста метров с барьерами?» А он: «Ну, во-первых, когда это было! Лет двадцать назад я стал обладателем той медали, ещё до ампутации, тогда же и отсидел за неё. Там ещё два серебряных кубка фигурировали и какой-то орден». «Хорошо,- говорю,- давайте тогда тётю Клаву пошлём. Я сам видел, как она бегает. В прошлую пятницу какой-то ханурик у неё в ларьке банку пива спи,.. с пивом банку схватил, прыгнул на велосипед и — ходу. Она его в скверике догнала, типа, чужое брать нехорошо. Есть такая заповедь – «не укради». А заповеди «не изувечь» нету. Ханурика тогда «скорая» увезла, а что от велосипеда осталось, до сих пор там на газоне валяется, вот Виктор не даст соврать. Пусть она сбегает».

Виктор посмотрел на меня с осуждением и говорит: «У тебя совесть,- говорит,- есть? Клавдия Яковлевна у нас в компании единственная женщина. Не будить же». Тётя Клава голову подняла и, не открывая глаз, спрашивает: «А в репу, бля?» Риторический вопрос – это который не подразумевает ответа. Я почему решил, что вопрос риторический. Потому, что тётя Клава, не стала дожидаться ответа. Просто голову на место положила и всё. Даже, не положила, а как-то так небрежно бросила. Как не свою. И попала лбом аккурат между двух тарелок. Тарелки подпрыгнули и накрыли ей уши. На затылке пучок волос, как антенна, тарелки, как наушники. Прям, как говорится, картина маслом – «Инопланетянин на привале. Под маринадом». И вправду, думаю, лучше не будить. Ну, не то, чтобы испугался, а просто страшно стало. И тут интересный факт вспомнил, что в Японии, если один из супругов убьёт другого, который храпит, его даже судить не будут. Виктор говорит: между прочим, рекорд в храпе, занесённый в книгу Гиннеса, равняется ста одиннадцати децибелам. А мы тут сидим и не подозреваем, что возможно являемся свидетелями мирового триумфа Клавдии Яковлевны. Степаныч смерил его презрительным взглядом. Не знаю,- говорит,- как там с мировым рекордом, а вот рекорд города в парном разряде принадлежит нам с Клавой. В прошлом году на День работника просвещения у нас на двоих официально зарегистрировали четырнадцать с половиной промилле.

Между тем, тётя Клава почивает, стаканы дребезжат, времени до закрытия остаётся тридцать девять минут. И тут я вспоминаю, как Виктор хвастался, что однажды обогнал «Феррари». Было? «Было,- скромно отвечает. Правда, у меня тогда был серьёзный стимул: я торопился от вооружённого лопатой дворника. А какие-то итальянцы как раз «Феррари» из сугроба выталкивали. Или «Москвича»? Нет, точно, «Феррари». Но, ругались по-русски без акцента. Наверное, всё же не итальянцы. Ну, не важно. А так-то, говорит, я быстро бегаю. Но не долго. В четвёртом классе, помню, восьмиклассников обгонял на короткой дистанции. Учитель физкультуры говорил, жалко, что в лёгкой атлетике нет забега на 10 метров, тебе бы, Витя, просто равных не было. А если бы ты ещё и курить бросил…»

Тут Степаныч его перебил и говорит: «Молодёжь, решайте скорей. У Клавы сегодня ночная смена в киоске. Через два часа ей надо быть на работе. А когда леди проснётся, и джентльменам нечем будет её опохмелить, это же просто страшно представить — мало не покажется никому. Ну, меня-то, как инвалида, она ещё, может, и пощадит. А вот за ваши молодые жизни я тогда и гроша ломаного не дам».

Ну что там долго рассказывать, пришлось бежать мне. Был я почти трезвый, поэтому почти всё очень хорошо помню. Помню, как спустился по лестнице. Удачно спустился, упал только два раза. Да это бы и ладно. Плохо, что из подъезда вышел вперёд ногами,- примета нехорошая, и копчик о камень ушиб. Камень тот не сразу и заметил – лужа глубокая, а он на самом дне. Помню, как свернул в переулок, чтобы путь сократить. Бегу, хромаю, время поджимает. Очень хорошо помню, как ударился о стену исторического особняка. Ну, там ещё музей-квартира, в которой то ли Чайковский от холеры умер, то ли Ленин от царской охранки скрывался. Ударился я левым плечом и немножко – лицом. В новостях недавно объявили, что особняк отреставрировали. Как же! Штукатурка шершавая и положена неровно. Чувствую, щеку саднит, а у мраморной крошки какой-то противный привкус. Когда уже мы освоим грамотную реставрацию! Бегу дальше. И вдруг чувствую, что ударяюсь о стену уже правым плечом. Стена, чувствую, другая, гладкая. В чём дело?- анализирую. Тут одно из двух: либо меня развернуло, и я уже бегу обратно, либо я пересёк проезжую часть и бегу по другой стороне улицы. Решил выяснить. Пошёл у прохожих спрашивать. Прохожих, как на грех, мало, и те чего-то от меня шарахаются.

Слава Богу, нашёлся один отзывчивый старичок. Глянул он на меня доброжелательно и говорит: «Эк, тебя развезло, милый». «Отец!- спрашиваю у деда,- я по этой стороне улицы бегу или по другой?» Дед посмотрел на часы и отвечает: «Пол-одиннадцатого». Глухой что ли? Тогда я выплюнул изо рта всю эту крошку и вопрос повторил. Громко повторил, отчётливо: по какой стороне улицы, мол, бегу? «Бежишь?- изумился дед,- это что же, теперь вот так вот бегают? Новый способ что ли придумали?» «Батя,- говорю ему,- у меня ответственная миссия, речь идёт о человеческих жизнях, мне сейчас не до шуток, и вопрос мой отнюдь не риторический, а значит, требует конкретного ответа». Старичок сосредоточился и отвечает: «Движешься ты по этой стороне, но как-то всё больше поперёк. Тебе куда надо-то?» Я объяснил. Дед поставил меня к стенке, в хорошем смысле, и говорит: «Вот тебе опора, не теряй с ней контакта, и через сто метров будешь у цели, спринтер». Потом как гаркнет на всю улицу: «Контакт!» Я вздрогнул и отвечаю: «Есть контакт!» И чувствую, опять бегу. Недолго бежал, минут через двадцать уже был в гастрономе.

А вот дальше помню только кусками. Помню, например, как с литрухой продрался к кассе. Помню, как женщина в сбившемся платке пихалась и кричала «Пропустите заслуженного донора, я на самолёт до Сыктывкара опаздываю!» Помню, какой-то интеллигент разбил мне губу коричневым кейсом. Очень хорошо помню, как сам укусил его за галстук, и как он обратился ко мне на «вы»: «Отдайте,- говорит,- галстук, падла! Саакашвили нашёлся». Как из магазина вышел, тоже помню, а вот как оказался на автобусной остановке,- убей Бог. Сижу на скамейке, в правой руке бутылка «Столичной», в левой – рукав от куртки. Глянул – от моей куртки. Чувствую, как надувается губа. И парень какой-то дистрофичный вдоль остановки мотается туда-сюда нервной походкой, сам с собой разговаривает и всё время посматривает на часы — торопится. А мне уже торопиться не надо. И от этого ощущения покой на душе необыкновенный, но как выяснилось впоследствии, — обманчивый. Тут подходит к остановке солидный мужчина в очках, на вид – старший научный сотрудник, а, может, профессор, как-то обречённо опускается рядом на скамейку и начинает вслух клясть свою судьбину. Ах, мол, я несчастный, за какие грехи терпеть мне эту горькую планиду, доля моя беспросветная! Причитает и раскачивается. Этот раскачивается, тот мотается, у меня аж голова закружилась от них. «Что за пессимизм?- говорю,- не гневите,- говорю,- Бога, оглянитесь, уважаемый, вокруг. Жизнь прекрасна и удивительна».

И рассказывает он мне о своих несчастьях. На работе руководитель — неуч и хам вынес ему последнее предупреждение. Жена, которая навсегда ушла к маме, вчера вернулась. Только что на кассе ему не пробили пол-литра бренди – шестой сигнал пиликнул, как только подошла его очередь. И вдобавок ко всему пропустил ночь музеев. Ну?

А я ему: «Тоже мне несчастья, мне, вон, рукав оторвали, и что? Ну, найдёте себе другого начальника, вежливого. Этих начальников — что грязи в швейцарской лечебнице. Жена вернулась? Потерпите, может быть опять уйдёт навсегда. Что бренди не успели взять, тоже не катастрофа. Я вот успел, глотните моей «Столичной», ничуть не хуже». Выпили мы с ним за знакомство. Оказалось, меня зовут Валерий, а его Виктор Иваныч. Или Николай Михалыч. Ну, как-то так. Потом ещё выпили, уже на брудершафт.

«Что там у тебя ещё за горе?- спрашиваю. Ночные музеи? Какие ещё музеи? И почему ночные?» И что оказывается. Оказывается, раз в году проводится такая акция – «Ночь музеев» называется. То есть, все музеи работают чуть не круглые сутки, а плату за вход не берут. Типа, подсадить народ на культуру. Представляете, какая выгода – за ночь бесплатно посетить с десяток музеев! Именно на днях и была эта акция, и мой новый собутыль,.. это,.. собеседник выгоду упустил, и теперь будет вынужден ждать следующей акции — целый год. Это что же, выходит, и я пропустил эту самую «Ночь музеев»? Не улыбнулась нам с ним фортуна, не позволила прикоснуться к прекрасному, доброму, вечному. Ну, казалось бы, нет и нет. А на нет, как говорится, и суда нет. Ну, погоревали бы мы по этому поводу, ну залили бы горе «Столичной» и благополучно разошлись бы. Но судьба распорядилась по-своему.

Подходит к остановке автобус, пассажиров выпускает, но не впускает – едет в парк. И вот это, казалось бы, незначительное происшествие приводит буквально в ярость дистрофика, что мотался вдоль остановки как тигр в клетке. Пинает он отходящий автобус в задний бампер, подбегает к нам (мы-то при чём?) и начинает орать, что и этот автобус, и начальник Виктора Михалыча, и мой оторванный рукав — суть звенья одной цепи. А всему виной бесчеловечная власть, установившая кровавый режим в стране,- и тычет пальцем в мою разодранную щеку. Разошёлся, аж искрит. Кричит, что нельзя вот так безучастно сидеть и ждать, когда тиран одумается, что вот из-за таких как мы выдохлось протестное движение, что волна народного гнева только тогда сметёт узурпатора, когда поднимутся в едином порыве все, кому дороги идеалы либерализма и демократии. И ещё чего-то про честные выборы, про Крым и независимость регионов.

Гляжу, мой товарищ по несчастью с музеями как-то взбодрился, приосанился, про жену уже, вижу, забыл, перестал безучастно сидеть, поднялся в едином порыве, озирается – ну-ка, который тут режим, куда бежать, кого сметать?
А у нервного деятеля уже судороги по лицу гуляют, вот-вот пена изо рта пойдёт. Это чьи музеи?- кричит, захлёбывается,- это их музеи? Частная лавочка министра культуры? Нет! Это наши музеи! Это твои, мои, вот его музеи!

И решили они идти протестным маршем восстанавливать справедливость – возвращать музеи народу. Я саму идею поддержал, но от участия в марше отказался. Ну, допустим, вернут мне музеи, а куда они мне, если у меня и за квартиру-то три месяца не плачено. Музеев мне только не хватало. Протестанты сурово осудили мою аполитичность, обозвали меня ренегадом ползучим и ушли.

Теперь такой вопрос: как я очутился вместе с ними на крыльце музея, если остался сидеть на остановке? Мистика! А ведь остался! А тут гляжу, стоят, кричат чего-то, протестуют. И я среди них. Или не я? Проверил,- вот бутылка, вот рукав, брюки мокрые. Я! Вот знакомый фасад в мраморной крошке. Видимо, именно с этого музея оппозиционеры начали восстанавливать историческую справедливость. Вокруг скандала помаленьку собираются ночные прохожие. Жильцы из дома напротив требуют прекратить дебош и грозят вызвать полицию. Откуда-то появилась подозрительная дама с синяком под глазом, по её утверждению, жертва ГУЛАГа. Она стала обходить собравшихся с мятой консервной банкой с просьбой жертвовать, кто сколько может, в фонд поддержки политических заключённых. Наш вожак приказывает приковать себя к поручням крыльца. Святое дело. Приковали мы его намертво к балясине за ногу рукавом от моей куртки. Он тут же объявил сухую голодовку и призвал всех зевак, которых назвал соратниками, присоединиться. У нас с профессором ещё оставалась где-то треть бутылки, поэтому призыв к сухой голодовке отклика в наших мятежных сердцах не нашел. Но за победу движения мы всё же выпили.

На момент прибытия полицейских наш бунтарь голодал уже не меньше пятнадцати минут. И покуда они освобождали его от оков, он обратился к толпе с призывом снимать всё происходящее на телефоны, пообещав, что за видео жестокой расправы холуёв режима с оппозицией канал CNN заплатит хорошую сумму в долларах. Когда холуи поволокли страдальца на голгофу, мы все, сомкнув руки, встали живой цепью у них на пути. Встали все! – я и профессор. Но я к тому времени стоять уже не мог, сказалось утомление последних часов, и поэтому сел у них на пути. А Млечный путь, гляжу, расположился над входом в музей. А! Так это я не сел у них на пути, а лёг. Или всё же сел? Нет, правильно — лёг, потому что грузили меня за руки и за ноги. Научный сотрудник взошёл в фургон самостоятельно.

В участке нас заточили в обезьянник, подселили к двум каким-то забулдыгам неопрятного вида. И тут выясняется, что организатор нашей акции – крупный политический деятель, прямой потомок древнего дворянского рода Апраксиных – граф Самуил Шойвиц, и что кровавый режим ждут серьёзные неприятности в Совете безопасности ООН, если о его задержании не будут незамедлительно оповещены представители международной правозащитной организации Хьюман Райтс Уотч. Это заявление заставило держиморд нервничать. Решётка нашего узилища располагалась напротив пульта дежурного, и мы стали свидетелями переполоха в связи с открывшимися новыми обстоятельствами. Палачи стали куда-то звонить, с кем-то связываться, и вскоре всё же были вынуждены передать Самуила Апраксина с рук на руки прибывшим представителям, но не правозащитной организации, а карательной психиатрии. Те встретили графа с подобающими почестями. «Ну что, Ваше сиятельство,- лебезят,- весеннее обострение? Экипаж подан. Пожалуйте в карету».

Вот ходят слухи, что полиция коррумпирована, что среди оборотней нет честных людей. Говорят даже, что у задержанных, бывали случаи, пропадали личные вещи. Не знаю, мне, например, рукав от моей куртки вернули по первому требованию. Бутылка, правда, осталась у них. Не знаю, зачем им пустая бутылка? Научный сотрудник сказал, что с неё снимут отпечатки пальцев и приобщат к делу о попытке государственного переворота.
Ладно. Устроился я на стальной скамейке, свёрнутый рукав положил под голову. Лежу и думаю. Думаю, например, что, слава Богу, заканчивается этот день, а вместе с ним и многочисленные мои невзгоды. Как же я ошибался!
А пока, значит, лежу. Уже, было, приступил к просмотру сна. Сон такой странный. Вроде я верхом на коне в составе эскадрона. Рядом, тоже на конях, Степаныч, тётя Клава, сотрудник в очках, Боярский, как положено, в шляпе. А эскадрону, вроде, поручено взять штурмом французский музей Лувр. И вот тётя Клава выхватывает из ножен шашку и кричит дурным голосом: «Группа, на выезд!» Я проснулся. В участке нездоровое оживление. Дежурный у пульта суетится, четверо в бронежилетах с автоматами пробежали на выход, завыла автомобильная серена. Дежурный докладывает по телефону: «Так точно, товарищ полковник, операция «Антитеррор» объявлена. Отделение в составе четырёх бойцов отбыло в ноль часов двадцать девять минут. Есть докладывать каждые десять минут. Так точно. Конец связи».

И так мне что-то тревожно стало! Ох, думаю, не к добру. Как в воду глядел. А для меня хуже нет перебить сон. Лежу, ворочаюсь на стальном ложе, время за полночь, сушу брюки теплом своего тела, пытаюсь уснуть. Эти ещё по коридору туда-сюда в башмаках своих топают, не участок, а проходной двор! Не знаю, сколько промучился вот так, может, час, а может, больше. Только прибывает с задания группа захвата. И их старший подходит к дежурному, демонстрирует ему порванный бронежилет и, слышу, жалуется. Давно, мол, в такой переделке не был. И рассказывает, как у Серёги отобрали автомат, а Серёга – тёртый калач, был в горячих точках, как тем автоматом проломили каску Андрюхе, рассказывает, какие дикие проблемы возникли у них по дороге в автозаке. И вводят Серёга с Андрюхой в участок террористов. Собственно, не террористов, а террориста. И даже не террориста, а террористку. Короче, вижу я тётю Клаву и чувствую, как брюки опять намокают, а на голове начинают шевелиться волосы, потому что она меня тоже видит. А увидев меня, произносит фразу: «А! Вот ты где, сучий потрох!» и всем телом бросается на решётку. Спецназ, соответственно, – на неё. Клетка ходит ходуном. Научный сотрудник, белее мела, забился в угол, зубами лязгает. Уж и не знаю, что нас спасло: что Клавдия Яковлевна была в наручниках или что решётка была сварена из арматуры Челябинского Металлургического Комбината. Выдержала решётка, хоть и погнулась. До конца дней своих буду благодарен челябинским металлургам за качество произведённой ими стали. Уволокли тётю Клаву на женскую половину. Гляжу, а профессор мой в ступоре — уставился в одну точку и не моргает. Испугался я за него. «Что,- спрашиваю,- страшно было?» Перевёл он на меня безумный взгляд и ничего не ответил, только утвердительно пукнул.

Закончилась вся эта история на удивление благоприятно. Утром мы с научным сотрудником, который, как оказалось, занимает должность сторожа на автостоянке, подписали протокол и были отпущены на свободу с чистой совестью. Тётю Клаву привлекать к ответственности, несмотря на тяжесть содеянного, тоже не стали — то ли помогло то, что её внук работает в прокуратуре, где второй месяц в кабинетах косметический ремонт делает, то ли омоновцы из скромности не указали в рапорте подробности ночной операции. Что ещё? Да. Виктор от госпитализации отказался, решил, что с лёгким сотрясение мозга и дома отлежится. А у Степаныча диагноз перелома ноги и вовсе не подтвердился, на рентгене сказали – вывих.

Теперь, что касается обещанной морали. Вот она. Никогда! Запомните, никогда не поднимайте первый тост, если не уверены, что запасов хватит до конца банкета. Испытано на себе.