Эмоциональная жизнь человека протекает меж двух берегов, имя которым «радость» и «горе». Внешним выражением этих полярных эмоций служат смех и слёзы. Автор любого художественного произведения, скажем, фильма, будет считать, что он нашёл путь к сердцу зрителя, если зритель в процессе просмотра смеётся, конечно, при условии, что режиссёр снимал комедию или плачет — в случае мелодрамы. Нет, ну есть ещё фильмы – страшилки или фильмы – стрелялки. Есть серьёзные фильмы настоящих мастеров, на которых зритель и испугается, и посмеётся, и поплачет — всё как в жизни. Но, не будем уходить в сторону, мы сейчас о другом. Говорят, заставить человека смеяться трудней, чем заставить плакать. Как сказал классик, каждый может проверить это утверждение на своих домашних.
А теперь задумаемся над вопросом, чему обязаны популярностью у зрителей именно юмористические телепрограммы, у читателей – юмористические страницы, у пользователей интернета – юмористические сайты? Хотя, по большому счёту, задумываться тут абсолютно не над чем. Улыбка, а тем более, смех относятся к положительным эмоциям, а значит, человек, обращаясь к юмору, хочет сделать себе приятно. Это как после питательного и полезного обеда позволить себе что-нибудь вкусненькое. Стало быть, юмор – это что-то вроде десерта в нашей повседневности. Другое дело, что не всегда он бывает вкусненьким.
Привёл я как-то жену на хоккейный матч. Игра проходила в настолько пустом зале, что тишину нарушали только постукивания клюшек о лёд да реплики участников этой ледовой битвы. И вдруг во время одного из редких острых моментов трибуны взорвались оглушительным рёвом. Жена ощутимо вздрогнула и в наступившей следом тишине спросила у меня, кто это только что кричал и свистел? Пришлось объяснить неопытной болельщице, что это оператор включил фонограмму, записанную на олимпийском финале.
К подобным уловкам зачастую прибегают и операторы юмористических концертов, когда включают запись гомерического хохота в охваченной мыслями о своём аудитории. Всем знакомы газетные развороты многостраничной периодики с анекдотами, вызывающими скуку. Или, того хуже, интернетовские приколы с падениями, сопровождающимися закадровым смехом, при просмотре которых не надо быть врачом – травматологом, чтобы понять, что смех тут совершенно неуместен. Это примеры десерта, приготовленного неквалифицированными поварами. Что делать, настоящих мастеров мало, а потребность в положительных эмоциях постоянна. На всех не хватает.
И вот на одной из киностудий Голливуда на заре становления синемы задались целью – вывести несколько формул, пользуясь которыми, можно было бы гарантировано поставить производство комедий на поток – этакий безотказный конвейер по производству смеха. Американцы. Что с них взять. Это представить страшно, что получилось бы, окажись затея успешной, и найденные формулы были бы запатентованы. Не получилось. Да, и не могло получиться. Как любое искусство, будь то поэзия, живопись или балет, юмор не поддаётся логическому анализу. Это от Бога. Недаром существует мнение, что анекдоты имеют внеземное происхождение, поскольку не выявлено автора ни одного из них. Нет писателя анекдотов. Ну нету!
Хотя, конечно же, есть писатели, способные вызвать улыбку и даже смех. В качестве примера можно привести как наших современников, скажем, Жванецкого и Трушкина, которые производят юмор в концентрированном виде, так и классиков, в чьих отнюдь не юмористических произведениях щедро рассыпаны искры юмора — это Чехов, Гоголь, даже Достоевский. А ещё Зощенко, Бабель, Олеша. А ещё Ильф и Петров. И это лишь небольшая часть авторов, пишущих и писавших на русском языке. А итальянцы, американцы, чехи! А английский юмор!
Другое дело, что не все люди способны юмор воспринимать. Я вам больше скажу, есть люди, напрочь лишённые чувства юмора. К счастью они не осознают всего трагизма своего положения. Иначе, боюсь, наложили бы на себя руки. Много лет назад я услышал и оценил известную нынче шутку: «Это у вас смородина чёрная? Нет, красная. А почему она белая? Потому что зелёная». В расчёте на поощрительную улыбку, поделился шуткой с соседкой по даче. Да,- посочувствовала соседка,- в этом году сморода зреет плохо — лето холодное.
Уважаемые читатели! Исключительно в расчёте на вас, пусть не разбирающихся в сроках созревания ягод, но способных оценить комизм ситуации, создавали мы «Два пальца». И на шестом году наших с вами трогательных отношений решили открыть новую рубрику под названием «Наши гости», где планируем публиковать произведения или отрывки из произведений писателей, на творчество которых ваш автор в приступе белой, нет, не горячки, но зависти смотрит как на недосягаемые вершины. Мучителен процесс ожидания автором визита капризной дамы по имени Муза, но вдвойне мучительно сознавать, что в это время читатель томится без десерта. Пускай же высокие гости «Обоих пальцев» скрасят время ожидания наших с вами встреч,- говорю это не без изрядной доли ревности.
А решили мы открыть новую рубрику отрывком из романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка». В том отрывке Швейк рассказывает одну из своих многочисленных историй. Итак.
Ярослав Гашек.
«Жил в Здеразе жестянщик, по фамилии Вейвода, частенько игрывал в «марьяж» в трактире позади «Столетнего кафе». Однажды чёрт его дёрнул предложить: «Не перекинуться ли нам в «двадцать одно» по пяти крейцеров?» Ну, сели играть. Метал банк он. Все проигрывали, банк вырос до десятки. Старик Вейвода хотел и другим дать разок выиграть и всё время приговаривал: «Ну-ка, маленькая, плохонькая, сюда». Вы не можете себе представить, как ему не везло: маленькая, плохонькая не шла, да и только. Банк рос, собралась там уже сотня. Из игроков ни у кого столько не было, чтобы идти ва-банк, а Вейвода даже весь вспотел. Только и было слышно: «Маленькая, плохонькая, сюда». Игроки ставили по пятёрке и всё время проигрывали. Один трубочист так разошёлся, что сбегал домой за деньгами и, когда в банке было больше чем полторы сотни, пошёл ва-банк. Вейвода хотел избавиться от банка и, как позже рассказывал, решил прикупить хоть до тридцати, чтобы только не выиграть, а вместо этого сразу купил два туза. Он сделал вид, будто у него ничего нет, и нарочно говорит: «Шестнадцать». А у трубочиста всего-навсего оказалось пятнадцать. Ну, разве это не невезение! Несчастный старик Вейвода побледнел, вид у него был жалкий, а вокруг уже стали поругиваться и перешёптываться, что, дескать, передёргивает и что его как-то раз уже били за нечистую игру, хотя на самом деле это был самый честный игрок. В банк сыпались крона за кроной. Там уже скопилось пятьсот крон. Тут и трактирщик не выдержал. У него как раз были приготовлены деньги для уплаты пивоваренному заводу. Он их вынул, подсел к столу, сперва проиграл два раза по сто крон, а потом зажмурил глаза, перевернул стул на счастье и заявил, что идёт ва-банк. «Играем в открытую!» — сказал он. Старик Вейвода, кажется, всё на свете отдал бы за то, чтобы проиграть. Все удивились, когда ему пришла семёрка и он оставил её себе. Трактирщик улыбнулся в бороду – у него было двадцать одно. Старику Вейводе пришла вторая семёрка, и опять он её себе оставил. «Теперь придёт туз или десятка,- заметил со злорадством трактирщик. – Готов голову прозакладывать, пан Вейвода, что вам пришёл капут». Все затаили дыхание, Вейвода тянет и появляется… третья семёрка. Трактирщик побледнел как полотно (это были его последние деньги) и ушёл на кухню. Через минуту прибегает мальчонка – он был у него в ученье,- кричит, чтобы мы скорей сняли трактирщика: хозяин-де висит на оконной ручке. Вынули мы его из петли, воскресили и сели играть дальше. Денег ни у кого уже не было – все деньги лежали в банке у Вейводы. А Вейвода знай своё: «Маленькая, плохонькая, сюда», и счастлив бы всё спустить, но должен был открывать карты и выкладывать их на стол, не мог он смошенничать и перебрать нарочно. Все просто обалдели от того, как ему везло. Уговорились: если не хватит наличных, играть под расписки. Игра продолжалась несколько часов, и перед старым Вейводой росли тысячи за тысячами. Трубочист был должен в банк уже больше полутора миллионов, угольщик из Здераза – около миллиона, швейцар из «Столетнего кафе» — восемьсот тысяч крон, а фельдшер – больше двух миллионов. В одной только тарелке, куда откладывали часть выигрыша для трактирщика, на клочках бумаги было более трёхсот тысяч. Старик Вейвода пускался на всякие штуки: то и дело бегал в уборную и каждый раз давал за себя метать кому-нибудь другому, а возвращался, ему сообщали, что выиграл он и что ему пришло двадцать одно. Послали за новой колодой, но и это не помогло. Когда Вейвода останавливался на пятнадцати, у партнёра было четырнадцать. Все злобно глядели на старого Вейводу, а больше всех ругался мостильщик, который всего-то-навсего выложил наличными восемь крон. Этот откровенно заявил, что человеку вроде Вейводы не место на белом свете и что такому нужно наподдать коленкой, выкинуть и утопить, как щенка. Вы не можете себе представить отчаяние старика Вейводы. Наконец ему в голову пришла идея. «Мне нужно в отхожее место,- сказал он трубочисту.- Сыграйте-ка за меня». И так, без шапки, выбежал прямо на Мысликовую улицу за полицией, нашёл патруль и сообщил, что в таком-то и таком-то трактире играют в азартные игры. Полицейские велели ему вернуться в трактир и сказали, что придут за ним следом. Когда Вейвода вернулся, ему объявили, что за это время фельдшер проиграл свыше двух миллионов, а швейцар – свыше трёх. А в тарелку для трактирщика положили расписку на пятьсот тысяч. Скоро ворвались полицейские. Мостильщик крикнул: «Спасайся, кто может!» Но было уже поздно. На банк наложили арест и всех повели в полицию. Здеразский угольщик оказал сопротивление, и его увезли в «корзине». В банке было больше чем на полмиллиарда долговых расписок и полторы тысячи крон наличными. «Ничего подобного я до сих пор не видывал,- сказал полицейский инспектор, увидя такие головокружительные суммы.- Это почище, чем в Монте-Карло». Все, кроме старика Вейводы, остались в полицейском комиссариате до утра. Вейводу, как доносчика, отпустили и обещали ему, что он получит в качестве вознаграждения законную треть конфискованного банка, свыше ста шестидесяти миллионов крон. Старик от этого рехнулся и утром ходил по Праге и дюжинами заказывал себе несгораемые шкафы… Вот это называется – повезло в карты!»
