Грех

«Ох, доведёт тебя до греха язык твой без костей» — говаривала порой Василию Кондратычу жена. Как в воду глядела старая. А как дело было.

Сидел как-то по весне Василий Кондратыч на лавочке у подъезда с приятелем своим из семнадцатого дома, с Дмитрием Семёнычем. Тот получил пенсию и по такому случаю принёс «Стрелецкую». Выпили они по глоточку – другому, крякнули, закурили. Тихо кругом, солнышко пригревает, молодой клён вот-вот листья распустит. Хорошо!

— Что празднуем, деды?- подсел к ним Генка Сарычев со второго подъезда, слесарь газовой службы, — угощайтесь.

И достаёт из сумки свёрток.

— Меня вчера вечером, — говорит, — считай, из койки выдернули. Всю ночь аварию на централи устраняли. Томка бутербродов накрутила, а я про них и забыл. Берите.

От домашних бутербродов с колбасой, вкусно пахло хлебом и чесноком.

— Обрадуешься с нами? – протянул Генке початую бутылку Дмитрий Семёныч.

— Можно,- согласился тот, — Томка на работе. Приду, залягу на пару часов. За что радуемся?

— Семёнычу пенсию прибавили, — похвастал за друга Василий Кондратыч.

— Дело! — одобрил решение правительства Генка, — душевно рад, будь здоров, Семёныч!

На момент, когда «Стрелецкая» снова оказалась у Кондратыча, хлопнула внутренняя дверь подъезда. Кондратыч аккуратно опустил бутылку во внутренний карман куртки, — кого там несёт нелёгкая? Открылась наружная дверь, и нелёгкая вынесла на крыльцо его нового соседа с четвёртого этажа – Лыкова.

Был Лыков помоложе Василия Кондратыча, но лет под шестьдесят ему было или около того. Будучи крайне общительным, любил порассуждать он на разные темы. Причём, употреблял всякие умные слова, говорил как-то свысока и наставительно, касался ли разговор политики, техники или медицины. Умный любит учиться, дурак – учить, — всякий раз, общаясь с ним, вспоминал Василий Кондратыч слышанную где-то поговорку, но в спор не вступал. Появился Лыков в доме с полгода назад. Жена, помнится, сказала тогда Кондратычу: «Слыхал, к Аньке из сорок шестой поджинился тут один». Анькой звали сорокалетнюю разведёнку, кровь с молоком, с четвёртого этажа.

Увидев на лавочке подходящую аудиторию, Лыков чопорно поздоровался: «Здравствуйте». Произнёс отчётливо каждую букву в слове. Не как-нибудь, там «Здрассьте», а именно – «Здравствуйте». Потом постелил газетку на скамейку напротив, уселся, оглядел всех троих и эдак с улыбочкой спросил:

— Что думает уважаемый электорат по поводу программы кандидата на должность городского головы?

— Там без бутылки не разберёшься, — извлёк «Стрелецкую» Кондратыч, — будешь?

— Я этого дела не одобряю,- упёр палец в худую шею Лыков,- и вам, кстати говоря, не советую.

— Чего так?- посочувствовал Семёныч,- здоровье не позволяет?

— Йога не позволяет.

— Жена что ли?- не понял Семёныч,- бабу слушать, лучше не жить.

— А ты видел ту жену?- возвёл глаза к небу Василий Кондратыч.

И, обращаясь уже к Лыкову, добавил:

— Справляешься, молодожён?

— Не жалуюсь,- поджал губы Лыков,- правильный образ жизни способствует активному долголетию. Только не всем это удаётся.

И кивнул на бутылку в руке Василия Кондратыча.

— Ну тогда давай, Кондратыч, за правильный образ жизни!- встрял в разговор Генка,- а насчёт активного долголетия пусть «Виагра» беспокоится.

— Молодой ещё, слова такие знать,- Кондратыч сделал глоток и передал бутылку Семёнычу,- сколько народу сгубила эта твоя «Виагра»! Лично я потребляю народное средство.

Чёрт его дёрнул!

— Да ладно!- усомнился Генка, — и что, действует?

— А то!- понесло Кондратыча.- Вот, Семёныч не даст соврать. Я с ним на прошлой неделе поделился снадобьем,- Кондратыч подмигнул другу,- скажи ему, Дмитрий.

Дмитрий Семёныч понимающе хмыкнул:

— Ещё как действует! Между нами: я тут пару дней назад жене с почтальоншей изменил. Да так изменил, что она мне теперь проходу не даёт, шалава.

— Имеется в виду эректильная функция?- притворно зевнув, уточнил Лыков.

— Чего? Какая функция?- спросил Дмитрий Семёныч, но спросил почему-то у Генки.

Тот наклонился к соседу и что-то зашептал ему в волосатое ухо, согнув в локте сжатую в кулак руку.

— Что ты!- вытаращил на Лыкова глаза пенсионер,- такая функция — не поверишь! От живота руками не оторвать!

— А я что говорю,- Василий Кондратыч старательно не глядел в сторону Лыкова,- куда, Гена, твоей «Виагре»! Эх, молодо–зелено, слушай рецепт и запоминай, может, когда и пригодится. Берёшь стакан… стакан этих,- Кондратыч обвёл взглядом округу, не представляя, чем ему наполнить тот стакан, увидел чуть зеленеющий клён,- берёшь стакан кленовых почек и неделю настаиваешь на водке. Потом разбалтываешь пятьдесят грамм настоя с яичным желтком. Всё. И никакой химии. Принимать за полчаса до этого, ну, до этого самого,- Кондратыч сделал известный жест руками,- в общем, за полчаса.

— А заветный наговор при этом читать не надо?- язвительно осведомился Лыков,-  когда, ну когда, скажите, мы уже перестанем верить во всю эту чертовщину, во всех этих кашпировских и ванг?! Средневековье какое-то! Дорогие мои, оглянитесь, двадцать первый век на дворе!

— Ты чего, сосед, разошёлся,- как-то даже испугано изумился Генка.

— Попрошу не тыкать,- и вовсе перешёл на крик Лыков,- сходите к цыганке на вокзал, она вам будущее обрисует.

Он встал и гневно пошёл прочь, потом вернулся, взял с лавочки свою газету, прошипел ни на кого не глядя «мракобесы» и скрылся в направлении остановки.

А на утро Василий Кондратыч узнал, что ночью Лыкова увезла «Скорая». Слух прошёл, что он сломал ногу, упавши с дерева.

— Врут,- сказала Кондратычу жена, чего ему на дереве делать? Да ещё ночью.