О Довлатове

Сергей Довлатов. Впервые это имя я услышал от своего друга. Я даже помню, где это произошло. Надо сказать, друг, в отличие от меня, является активным читателем, то есть следит за новинками на книжном рынке, за появлением новых имён в литературной среде. О произведениях Довлатова он тогда высказался в самых восторженных тонах.

Относясь к восторгам настороженно, я с понятным сомнением взял в руки книжку неизвестного мне тогда автора. И с первых же прочитанных строк понял, что в сомнениях своих ошибся. Хорошую книгу я чувствую с первых строк, как фильм – с первых кадров, и проглатываю за присест. Потом её неспешно перечитываю. И только когда она обрела место в списке любимых, могу под настроение или для настроения открыть её на любой странице и читать с первой попавшейся на глаза фразы.

Не знаю зачем когда-то давно я придумал себе (а может, позаимствовал у кого) правило – ограничить список любимых писателей круглым числом «10». Когда появляется кандидат под номером «11», приходится освобождать для него место в десятке, удаляя кого-то из заветного списка, порой – с внутренней борьбой и душевными муками. Иногда удалённые имена я великодушно возвращаю в десятку. Думаю, Довлатов занял место в списке надолго, а может и навсегда. Как Булгаков, не покидавший списка ни разу с момента появления в нём.

Не будучи знаком с Довлатовым лично, могу судить о нём как о писателе и просто человеке по его произведениям, иногда документально автобиографичным, да ещё по литературным воспоминаниям о нём близких ему людей.

Так вот. И получается, что человек-то он был не так, чтобы очень. Эгоцентричен, как любой художник, если не сказать – эгоистичен. Достаточно жесток. Ради красного словца мог не пожалеть и отца. Причём, буквально – родного отца. Я уж не говорю о друзьях. Дмитрий Клёнский чуть не справку выправил в вендиспансере, что никогда не болел триппером. Или редактор газеты «Советская Эстония» Туронок, который принял в судьбе Довлатова самое горячее участие, взял его на работу, решил очень непростой вопрос с квартирой в Таллинне, покрывал его проступки. И будучи человеком по многочисленным свидетельствам порядочным, был охарактеризован в одном из произведений как «…елейный, марципановый человек. Тип застенчивого негодяя».

А что говорит писатель о себе самом?

Из автобиографичной повести «Филиал»:

«- Знаешь, что мне в тебе нравится?

— Ну, что?

—  Ты расчётлив, но в меру. Соблюдаешь хоть какие-то минимальные приличия.

— Многие,- говорю,- называют это интеллигентностью».

Из рассказа «Старый петух, запечённый в глине»:

«Но самое жуткое, что я испытал в тюрьме,- это было даже не хамство, а публичные физиологические отправления. Так выяснилось, что я – интеллигент».

Из «Соло на Ундервуде»:

«Выносил я как-то мусорный бак. Замёрз. Опрокинул его метра за три  до помойки. Минут через пятнадцать к нам явился дворник. Устроил скандал. Выяснилось, что он по мусору легко устанавливает жильца и номер квартиры».

Вопрос. Можно назвать интеллигентом человека, опрокинувшим мусорник рядом с помойкой? Теперь, составляя мнение о человеке, я стараюсь представить, вывалил бы он мусор на газон? Среди моих друзей таких нет.

Человек пьющий, Довлатов этого и не скрывал. А порой и бравировал этим недостатком. И в рассказах и повестях к своим литературным героям – пьяницам относился с нескрываемой симпатией. Это и Михал Иваныч, которым автор «невольно залюбовался», и фотограф Марков, и опустившийся журналист Гена Смирнов – персонажи повести «Заповедник», это и фотокорреспондент  Жбанков из «Компромисса», брат из повести «Наши» и многие другие. И наоборот, всяческие подонки, подлецы и стукачи уличены автором в чём-чём, но только не в употреблении спиртного.

А впрочем, какая разница нам, читателям, каким человеком был в быту талантливый писатель? Или гениальный поэт, или художник, или режиссёр, чьи произведения оставили след в нашем сознании, заставили задуматься о жизни. Что нам лезть на творческую кухню, как, скажем, на кухню ресторана, где в чаду пьяный шеф-повар материт своих нерадивых вспотевших помощников? Зачем нам знать, с кем повар развёлся и за что избил соседа? Оставим Малахову заниматься этим в передаче «Пусть говорят». Нам важно, чтобы скатерть сияла белизной, поданное блюдо таяло во рту, а воспоминания о нём заставляли нас снова и снова приходить в этот ресторан.

Важно, что писателем Сергей Довлатов был хорошим, что его блюда тают во рту. Однако. Однако и как писатель он не был безупречен.

В повести «Компромисс» автор о своей работе в газете пишет:

«В нашей конторе из тридцати двух сотрудников по штату двадцать восемь называли себя: «Золотое перо республики». Мы трое в порядке оригинальности назывались – серебряными. Дима Шер, написавший в одной корреспонденции: «Искусственная почка – будничное явление наших будней», слыл дубовым пером».

Когда я впервые запоем прочёл двухтомник Довлатова… С чем бы это сравнить?.. В детстве я очень любил пшённую кашу. Единственное, что омрачало процесс её поглощения, были, помню, мелкие камешки, попадавшиеся на зубы. Так и тут. Меня, по всей видимости, подвело то, что я прочёл всё разом, без значительных перерывов на осмысление. Почувствовал камешки, но сразу не осознал, в чём они. И только во время повторного неспешного чтения, когда уже видишь не только ЧТО написано, но и КАК написано, понял.

Придумав однажды удачную фразу, автор не стеснялся переносить её из произведения в произведение. Это в разных вариантах повторяемые «Мы решили зайти в магазин. После этого наши карманы стали заметно оттопыриваться», «Здесь его карманы тяжело наполнились», «Гена вернулся с оттопыренными карманами», «Бутылки оттягивали наши карманы», «Карманы его тяжело оттопыривались». Это «наполненные светом» вокзальные часы и «наполненные светом» трамваи и троллейбусы. Но самое впечатляющее – это приподнятые брови многочисленных довлатовских персонажей, которые поднимают их по самым разным поводам. Судите сами.

«Мистер Хиггинс удивлённо поднял брови» — «Филиал».

«Моя жена удивлённо приподнимает брови» — «Филиал».

«Рейнхард уважительно приподнял брови» — «Наши», глава четвёртая.

«А некоторые лишь с удивлением приподнимали брови» — «Наши», глава седьмая.

«Он досадливо приподнял брови» — «Наши», глава девятая.

«Фидель уважительно приподнял брови» — «Зона».

«Гусев приподнял брови» — «Зона».

«Старик уважительно приподнял брови» — «Зона».

«Риццо приподнял брови» — «Ремесло».

«Короткая пауза. Приподнятые брови» — «Мы с вами говорим на разных языках».

«Учитель скорбно приподнимал брови» — «Встретились, поговорили».

«Редактор вскинул брови» — «Компромисс десятый».

«Рымарь укоризненно приподнимал брови» — «Чемодан».

«- Лишнее? – приподнял брови Страхуил» — «Старый петух, запечённый в глине».

«Если с Цехновицером дружески заговаривали, он вскидывал брови» — «Иностранка».

«Лора холодно приподнимала брови» — «Иностранка».

«Я приподнял брови» — «Иностранка».

«Женщины сурово поднимали брови» — «Иностранка».

Допускаю, что кого-то из приподнявших брови я пропустил, ну и ладно.

Что же получается? Вот уяснил я для себя, и человеком Довлатов был так себе, и как писатель – не без изъянов, а вот попал в заветную десятку любимых писателей. В чём тут дело?

Думаю, если продолжить гастрономическую параллель, то среди литературных произведений можно обнаружить очень разные блюда. Есть совершенно несовместимые с организмом, вызывающие полное отторжение, есть вкусненькие, есть остренькие, есть приторно сладкие, есть неудобоваримые – это когда глаза бегают по строчкам, а вдруг ловишь себя на том, что голова занята проблемой предстоящего ремонта, есть произведения, которые жуёшь, жуёшь, а проглотить не можешь (что там автор хотел сказать?), возвращаешься к прочитанному, и снова не проглотить. Или, помните? — у Шукшина в «Калине красной» Егор  Прокудин, прочтя стихотворение, говорит: «Как стакан спирта дёрнул».

Так вот, прозу Довлатова можно сравнить с чистой водой, которую пьёшь, когда хочется пить. Ну какая, скажите, несовместимость может быть у организма с водой? У организма, который сам на девяносто процентов состоит из воды. Проза Довлатова с интересом читается и с удовольствием перечитывается.

Он обидно рано ушёл из жизни. Родился 3 сентября 1941 года, а умер 24 августа 1990 года.  Обе даты, между которыми ровно десять дней – десятидневка памяти русского писателя Сергея Довлатова. Предлагаю знакомым с творчеством писателя ещё раз обратиться к его произведениям, и совершенно искренне завидую тем, кто не читал Довлатова – у них так много удовольствия впереди!