Носки

Во дни сомнений, неурядиц и материальных проблем, во дни творческого застоя ты одна мне поддержка и опора – рубрика «Былое».
К вам опять я обращаю сегодня эти строки – к тем, в ком жива ещё способность с тихой грустью вспомнить о пережитом. К тем, для кого душевной болью отзывается слово «дефицит». Кто помнит, как полупустые прилавки магазинов периода расцвета застоя сменили пустые прилавки периода перестройки. Вот не было в магазинах ничего стоящего и вдруг не стало ничего. Ваще – ничего! Когда появились приватизационные сертификаты. Когда проститутки стали путанами, бандиты – рэкетирами, убийцы – киллерами. В то время и был написан предлагаемый вашему вниманию монолог.
У меня кончились носки. Износил я их и выбросил. И вдруг оказалось, что пара эта оказалась последней. Подумаешь, беда,- скажет кто-то. А я из-за этих носков срок получил. Год поселения – от звонка до звонка. А дело было так.
Жена вечером говорит: забери, говорит, Валера завтра Гошку из садика. Я не смогу, мне вечером отмечаться в очереди за носками.
Сроду я пацана своего из садика не забирал. Знал бы, чем дело кончится, распустил бы на портянки простынь из тёщиных запасов.
Назавтра отмотал я свои шесть рейсов на карьер, поставил самосвал, ополоснулся на скорую руку и – в садик. Устал, как конь на пашне. Думал, пока Гошку одеваю, среди детишек отмякну. Куда там!
Явилась воспитательница. Молоденькая, недавно, видно, из училища, вся в беленьком, очками блестит.
— Очень хорошо,- говорит,- что сегодня вы пришли. Я давно хотела поговорить с Гошиным папой. Мальчик он у вас добрый и смышлёный, но грубоват, знаете. «Спасибо» и «пожалуйста» от него не услышишь, но зато… Интересно, откуда он знает такие ужасные слова? Я понимаю, дети – отраженье нашей жизни, но всё же… К нам сегодня солдаты из подшефной части приезжали детскую площадку ремонтировать. А ваш Гоша взялся им гвозди подавать. Не проходит и получаса, как прибегает ко мне их старшина весь красный и кричит, что за двадцать лет сверхсрочной он и в дисбате служил, и в бэтээре на перевале горел, но таких выражений не слышал. Он кричал, почему в садике нет губы, кричал, что у бойцов на носу какой-то дембель, и он хочет, чтобы, вы извините, на гражданку они вернулись нормальными людьми. Ещё чего-то про моральный облик защитника родины, я не помню. Вот я и прошу вас, как отца, окажите на ребёнка своё мужское влияние. Пожалуйста.
— Окажу,- отвечаю.
Посмотрела она на меня, вижу, с опаской и добавила:
— Только добром и теплотой. Детская душа перед добротой распускается, как цветок перед солнцем.
Ладно. Вышли из садика.
— Пойдём, — говорю с теплотой в голосе, — Гоша, в книжный магазин сказки купим, а сам вспоминаю, где тот магазин.
— Лучше мороженого, — отвечает.
Только я начал ему рассказывать о пище духовной, гляжу, через дорогу бегут двое с нашей базы. Дальнобойщики.
— Валерка! — орут невоспитанно, — в гадюшник на кольце пиво завезли!
— В бутылках? — спрашиваю.
— Рассыпуха! — орут через всю улицу, — бочковое!
Резко с Гошей меняем маршрут. По дороге ему объясняю, что сначала в стекляшке мороженое купим, а сказки – как-нибудь потом.
Подходим уже, значит, вчетвером к точке, навстречу механик четвёртой колонны. Идёт, нос повесил.
— Ты чего, — спрашиваем, — горюешь, пиво кончилось?
— Да там, — отвечает механик, — за вход рубль надо платить.
— Какой ещё рубль?
И что выясняется: стоит у дверей родной рыгаловки шпана, вроде, каратисты какие-то, и за вход рубль с трудового народа требует. Рэкет, едрёна вошь! Мужики по одному – по двое подходят, с кодлом не связываются. Кто платит, а кто сухой отваливает.
Ну, нас-то с Гошкой, считай, пятеро. У меня рука тяжёлая. Дальнобойщикам палец в рот не клади. Мехаша хоть и худой, да жилистый и злой. Гошка за словом в карман не лезет.
Короче, сделали мы их безо всякого каратэ.
Ну, тут базар-вокзал, нас без очереди обслуживают, уборщица стёкла с кровью заметает, милиционер откуда-то появился, рэкетиров выволок на травку. К нам подходит, Гоше конфету протягивает.
Пацан конфету за щёку сунул и молчок.
— Что дяде сказать надо?- ласково оказываю мужское влияние.
Молчит.
— Я тебя спрашиваю!
Молчит, как рыба об лёд.
— Скажи дяде спасибо.
Молчит. Не раскрывается душа перед добротой.
Ну, я-то ещё от каратистов не остыл. Да под левым глазом бланш, чувствую, наливается, пульсирует, как поворотник у самосвала.
Поднимаю я сына за грудки нос к носу и говорю:
— Если ты сейчас, падла, не скажешь менту «спасибо», я тебе вместо сказок, вместо мороженого…
Тут этот добрый и смышлёный цветочек бьёт мне в бубен и попадает точно по поворотнику. Я аж взвыл. Свет в глазах померк. Ребёнка, конечно, выронил.
Он – под стойку, я – за ним. Мент на меня сзади навалился, руки пытается за спину выкрутить. Что я ему сказал, честно говоря, не помню. Свидетели утверждали, нецензурно выражался.
Рукав от его кителя вместе с погоном у меня из клешни только в участке выдернули. Дежурный майор рукав осмотрел, сунул мне его к здоровому глазу и говорит на меня:
— Вещдок!
— Сам ты мудак, — отвечаю.
Год мне суд определил в казённых носках ходить.