Вы заметили, какой нервный народ в последнее время? Недоброжелательный. Все волком друг на друга смотрят. Отчего это? Время трудное, — говорят одни. Питаемся неправильно, — спорят с ними другие. Мяса, мол, много едим. Стэйки, гамбургеры, салями,- как красиво не назови, а мясо и есть мясо – пища хищников.
Да что о людях говорить! Вон, коров стали кормить белковыми гранулами, которые делают из отходов мясной промышленности. Это что же значит,- была скотина травоядная, а стала плотоядной? Природу не обманешь.
Рассказывают, в интернете новость собрала полтора миллиона просмотров. На какой-то ферме, то ли в Голландии, то ли в Бельгии после двух лет такого кормления корова отелилась мутантом. У телёнка обнаружились признаки хищника: вместо копыт — когти, вместо рогов – клыки. Ну, сначала не придали особого значения, мало ли на свете мутантов: то в Индии слон разговаривает, то в Зимбабве годовалый ребёнок гроссмейстеру мат поставит, то в России тёща зятю квартиру отпишет. Наука эти явления объяснить пока не может.
Так и тут: ну, мутант, ну, клыки, ну, когти. Только тогда насторожились, когда этот телок работника фермы сожрал. А ещё профессора биологии из Кембриджа с группой студентов и наряд полиции. Уж потом только, на третьи сутки, в навозе нашли очки профессора и полицейскую рацию.
А вы спрашиваете, откуда в людях агрессивность. При социализме люди были доброжелательнее. А потому, что мяса меньше было. Сосед, помню, напротив жил. Вообще мяса не ел. Ну, то есть, совсем. Как их там, ну, которые мяса не едят, вегетарианец, что ли. Добрейшей души человек. Мухи не обидит. Жену, правда, убил, но ту было, за что.
Вот. Другие говорят, мясо не при чём. Нервозность у мужчин и стервозность у женщин происходит от неправильного дыхания. Поверхностно дышим, диафрагма не работает, какие-то там импульсы блокируются. Ну, и конечно, возбуждение передаётся в кору головного мозга. А в таком состоянии, сами понимаете, зарезать кого – милое дело, в крайнем случае – укусить или послать куда ни то подальше.
А один йог сказал по телеку, что все беды от позвоночника: не так сидим, не на том спим. Энергия инь чего-то там с энергией ян, я не понял. Помню только, что чакра забита, ну, вроде как канализация, и прана по ней не протекает. А должна! Из-за этого тонкое тело переполняется энергией, аура-то не резиновая. Вот и кидаемся друг на друга, словно звери какие.
Особенно больно, когда недоброжелательность исходит от родного человека.
Звонит мне как-то вечером Нинка. Жена моя. Звонит на мобилу. А я, помню, устал тогда, как собака. Позади двенадцать часов за рулём самосвала, шесть ходок на карьер отмотал. Ни рук, ни ног не чую. Сижу, расслабляюсь. Звонит ненаглядная. Третий раз подряд! Интересуется, где я околачиваюсь. И, не дослушав объяснения, начинает агрессивно орать, что я брешу, как сивый мерин, что ни на какой я не на работе, что знает она меня, кобеля, как свои пять пальцев и что этой Верке глаза её бесстыжие выцарапает. Интересно, кто ей про Верку наврал? Орёт, чтобы я сам мяса меньше ел и прекратил на неё кричать. Ага! Ты поди, перекричи её! Верка, гляжу, аж побелела от страха. Услыхала, должно.
Только, значит, отключилась Нинка, тут старуха, что сидела сзади, давай на меня шипеть, как гадюка, чтобы я наконец отключил телефон, и что она не для того отдала полпенсии за билет на Спивакова, чтобы слушать моё враньё насчёт работы.
Какой – такой Спиваков? — думаю, — я же с рук у пацанов купил билеты на эту, как её, ну, на Аварийную дискотеку, что ли, у которой то ли руку свело, то ли вверх ногами чего-то. Ну, у них ещё: «…и целуй меня везде, даже в губы на лице». Я-то думал, что эти со скрипками – типа на разогреве толпы. А тусня эта меня как-то сразу насторожила: левая какая-то, в пинжаках, в галстуках.
А старая сзади опять. С позвоночником, видать, что-то у бабки. Аж клокочет от злости, вот-вот взорвётся. Если, мол, я сижу в первом ряду, это не значит, что мне всё можно. Ну ладно, бабка. Как говорится, нельзя простить, но можно понять: всё-таки возраст, трудная жизнь, пенсия с гулькин нос, чакры, опять же.
Но, зверства молодых ни простить, ни понять нельзя. Очкастому в бабочке на вид и тридцати не дал бы. Интеллигент, едрёна вошь! А разорался так, что эти на сцене пилить перестали. Орёт, глаза выпучил, аж очки запотели. Вы что, — визжит, — себе позволяете! В храме искусств – матом?! Женщина вам в матери годится! Не позволю,- надрывается. Слюной брызжет, пальцем у меня перед носом машет, припадочный. А, как с пола поднялся, уже без очков, давай руками хвататься агрессивно. А, поскольку, зрение слабое, вместо меня в соседа моего справа вцепился. Тот в это время у меня уже на шее висел. Тоже нервным оказался. Висит на шее и прямо мне в ухо неправильно дышит, падла. Дыхание, слышу, поверхностное, диафрагма не работает. И с хрипами. Близорукий тянет его за галстук в одну сторону, Верка за уши – в другую. Гляжу, этот перестал неправильно дышать. И цвет лица мне его не понравился. Помню, ещё подумал: на свежем воздухе не бывает, должно быть. Только тогда чуток порозовел, когда интеллигент снова на пол опрокинулся. Порозовел, значит, глотнул воздуха, полицию стал звать. Агрессивно так!
Тут у меня мобильник и выпал. Бабка его подхватила и давай куда попало пальцем тыркать. Ну,- думаю,- сейчас всю память сотрёт. Мать, — говорю бабке по-хорошему, — мать твою, отдай телефон, зараза. И – к ней. Она – от меня, и на сцену. Я, конечно, за ней. Так и заявились на сцену мы с ней впятером: я, она и эти два психа – один на шее висит, другой на ноге болтается. Верка стоит на нижнем, а держится за верхнего. У неё, как потом оказалось, пальцы судорогой свело.
И устроили они на этой сцене форменную кавардель, аж перед людями неудобно. Старуха с телефоном вокруг скрипача бегает, откуда прыть взялась, этот на шее полицию дурным голосом зовёт, кровища с его ушей мне на финский свитер капает, интеллигент зубами с меня штаны рвёт. А сам мычит чего-то, не понять, рот–то занят, и Верке глазами страшные знаки делает. Она, видно, ему куда-то не туда каблуком встала. Скрипач кричит, заходится: отдайте ему инструмент. Ах, семнадцатый век, ах, Страдивари!
Да на хрен не нужна была мне его страдиваря. Я только бабушку хотел ей достать. Вот. Хотел бабушку, а достал этого, во фраке, ну, который ещё «Вивальди, концерт ля минор». Вёрткая старуха попалась. Этот во фраке почему-то сразу бабкину сторону принял. Не разобрался в суете. В нём верных сто кило было. И всё равно, они бы меня не завалили, зверьё, кабы штаны не сползли. А тут и полиция появилась. Ну, — думаю, — слава Богу, эти разберутся по закону. Куда там! Разобрались, оборотни в погонах.
В ментовку, куда мы прибыли, пришлось скорую помощь вызывать. А когда Верке укол сделали, и она разжала пальцы, капитан всё допытывался, кем она мне доводится. Диспетчером, — говорю, — доводится на нашей базе. Ну, это зря, — говорит он ей, — с такой хваткой вам, девушка, надо работать у нас, в группе захвата. А потом, когда протокол писал, сказал мне: твоё, мол, счастье, что инструмент не пострадал. До конца дней, — говорит, — не расплатился бы. Ты, — говорит, — даже не представляешь, сколько он стоит.
Да уж, не дороже, — думаю, — мобилы. Она у меня с наворотами.
