Господи, как же быстро пролетела жизнь!
Понять эту горькую фразу способен лишь тот, кто помнит стеклянные молочные бутылки с крышками из алюминиевой фольги и пришедшие им на смену протекающие пакеты пирамидальной формы, кто помнит деревянные счёты у кассирш магазинов и выражение «у него жена сидит на дефиците», кто знает, что это такое – «в универмаге выбросили югославские сапоги», а «в строительном дают обои». У кого на ладони химическим карандашом писался его номер в очереди на мебельный гарнитур.
Ну, что говорить, предлагаемому вашему вниманию рассказу больше тридцати лет. Читаем.
Плановик Шестого управления Урылов шёл на работу. Шествовал. Мысли о бренности сущего плавно текли в такт его неторопливым шагам, и ничто: ни суматошная утренняя толкотня, ни нервный звон трамваев, ни сигналы машин на светофорах не могли помешать их мудрому течению.
Шеф Урылова был в отпуске, главный вчера укатил в командировку, а жалкие выпады его зама в свой адрес Урылов снисходительно игнорировал. Как минимум, три дня он мог ходить на работу степенно, не стреляя на скаку шалым взглядом на секундную стрелку.
Хорошо бы для таких блаженных мгновений купить в комиссионке карманные часы с литой крышкой,- подумал Урылов, глядя, как через улицу ровной отработанной рысью мчит интеллигент, толкающий одной рукой детскую коляску, а другой, сжимая подмышкой орущего годовалого пацана. Субъекта в коляске тоже нельзя было упрекнуть в молчаливости. Дуэт получался достаточно громкий. Интеллигент, завидев на остановке вожделенный автобус, стал сбиваться на галоп. Дуэт чутко отреагировал на метаморфозу: тише не стал, но потерял плавную лирическую напевность, приобретя раздражающие дребезжащие нотки, чем стал напоминать вой милицейской машины. Шофера на перекрёстке настороженно прижали уши.
Урылову понравился оптимизм, с которым интеллигент приступил к штурму передней двери автобуса. Неужели втиснется?- подумал Урылов и заинтересованно остановился. Тут же на него сзади налетел какой-то холерик в болоньевой куртке. Не успел Урылов осудить поступок холерика, как его больно стукнул в левое колено дипломатом обходивший его слева тип в запотевших от скорости очках, судя по нетактичному поведению, студент с задолженностью по сопромату. А неврастеник, проскочивший справа, посоветовал ему двигаться пошустрее. На что бабка с хозяйственной сумкой прошамкала на ходу: «Как же! Не могут оне пошустрее. Оне гуляют, у нех моцион!»
Включиться в общий ритм Урылов уже не смог, да и необходимости такой не было. Его закрутило и вынесло на проезжую часть, где под визг тормозов он наслушался наредкость много неприятного о себе, о своей шляпе и о своей матери. После чего, с трудом овладев ослабевшими суставами, забрался на бордюр и, балансируя между потоком пеших психопатов слева и потоком психопатов моторизованных справа, потёр вспотевшей ладонью ушибленное колено и явно запоздало, больше для восстановления душевного равновесия огрызнулся вослед студенту: «Очки протри, двоечник!»
Между тем, заинтересовавший его интеллигент, явившийся причиной всех неприятностей, втиснулся-таки в автобус вместе со своим беспокойным выводком. Даже двери закрылись. Портфель, выпавший из зубов интеллигента во время произнесения им сакраментальной фразы «Граждане, потеснитесь, все ехать хотят!» — уже на ходу кто-то из прохожих забросил в открытую форточку салона.
Чёрт-те что,- решил Урылов и стал медленно успокаиваться. Благо, людской поток на улицах стал понемногу рассасываться. Час пик иссякал.
Суетимся,- думал Урылов, пропустив три переполненных Икаруса и садясь в четвёртый, полупустой,- некогда остановиться, оглядеться, задуматься… Всё бежим, бежим в погоне за призрачным… Не успеваем заметить розовый туман на заре, услышать первую капель в феврале, увидеть падающий жёлтый лист в октябре…
О розовом тумане Урылов думал первую половину рабочего дня. Вторую половину дня его занимала проблема выбора кратчайшего пути между пунктами: театральная касса, где он был пятьдесят шестым на Райкина, дворец спорта, где он был сто восемьдесят пятым на Харламова, книжный магазин, где он был семнадцатым на Драйзера, мебельный, где он был шестым на Людовика и рыбный, где он был триста двадцать четвёртым на палтуса. Кроме всего прочего, необходимо было забрать из детского сада Урылову – младшую, пятилетнюю дочь, кусок твёрдого сплава акселерации с эмансипацией, грозу сверстников всего микрорайона.
Детский сад был рядом с управлением. Само собой напрашивалось решение: сначала взять Катьку, а уж потом дунуть по очередям. Но, в этом случае резко снижалась скорость. С Екатериной-второй, как прозвал дочь Урылов в отличие от тёщи, Екатерины-первой,- не разбежишься. В мебельном и театральной кассе надо было отмечаться в шесть, во дворце спорта и книжном – с шести до семи, в рыбном сегодня отмечаться Урылову было не обязательно – подошла его очередь дежурить ночь с общим списком в коченеющих руках. Ну, просто задача коммивояжера какая-то,- вспомнил Урылов институтские лекции по труду руководителя.
После кропотливого рассмотрения возможных маршрутов, он остановился на самом удачном, гарантирующем успех по всем направлениям. Но, требующем преждевременного, на час, ухода со службы.
Из управленческих тяжёлых дверей Урылов пулей вылетел на полтора часа раньше – решил по дороге купить чекушку, чтобы не пасть в полночь на пороге рыбного магазина жертвой первых октябрьских заморозков. Лишь ветерок шевельнул седую прядь задремавшей вахтёрши.
— Урыл Урылов,- ни к кому не обращаясь, прокряхтела, проснувшись, пенсионерка и снова привалилась поясницей к радиатору парового отопления.
А Урылов набирал скорость. Он шёл, обгоняя жалких пленников эры автомобилизма, ленивой колонной тянущихся от светофора к светофору, стремительно обходя бредущих невесть куда пешеходов. Кипучая его энергия, острое комбинационное мышление, жажда успеха искали выхода. С трудом затормозив у гастронома и опередив у самых дверей трёх человек, он врезался в тёплую толчею магазина. Боковым зрением зафиксировав очередь у кассы, кинулся к винно-водочному отделу и, забросив по дороге в проволочную корзину три пакета молока и булку чёрствого хлеба, занял за высоким человеком в плаще очередь в отдел. Потом прошил толпу в обратном направлении, выхватив у зазевавшегося покупателя из-под рук последнюю банку кильки в томатном соусе, обменял на ходу чёрствый хлеб на мягкий и занял очередь в кассу. Видя, что подходит его очередь в винном отделе и пешком он не успевает, а летать, увы, не умеет, Урылов напряг голосовые связки и рявкнул, перекрывая гул толпы: «Эй, длинный, схвати мне маленькую «Русской»!». Гастроном обошёлся ему в 2 минуты 39 секунд. Оставалось два человека в кассу, когда крашеная меланхоличка кассирша поставила свои счёты на попа и стала, тихо засыпая, слюнявить деньги. Девять минут Урылов возмущался и требовал жалобную книгу. На десятой книгу ему принесли, но он ей так и не воспользовался. Спящая красавица деньги, наконец, сдала и подошла его очередь.
Незапланированная задержка в гастрономе путала карты. К тому же грядёт час пик,- лихорадочно соображал Урылов, глядя на густеющую толпу на тротуаре,- а до мебельного ещё пять троллейбусных остановок. Пришлось на ходу пересматривать маршрут. Урылов стал считать варианты. Сам Фишер в цейтноте не смог бы справиться с этим лучше его. Мозг работал чётко и через пару минут безошибочно выдал необходимое решение. Урылов резко, так, что хрустнул голеностоп, свернул в переулок и, включив четвёртую передачу, взял курс на детсад.
Схватить Екатерину было делом одной минуты. Время поджимало, и Урылов, посадив дочь на плечи, через проходные дворы попёр на троллейбусную остановку. Катька наверху веселилась вовсю: кукарекала, лаяла и спрашивала у прохожих, как пройти в библиотеку. В одной из подворотен они чуть было не сшибли двух алкашей, которые, взяв друг друга за грудки, выясняли, кто из них падаль, а кто – падаль настоящая. Катька гаркнула: «Лыжню!». Алкаши расцепились и Урылов, проскочив между ними, стал пересекать проезжую часть в неположенном месте. В это время Екатерина, увидев стоящего к ним спиной постового милиционера, истошно заорала: «Милиция!» и послала обалдевшему сержанту воздушный поцелуй.
— Цыц! Башку отверну! — прошипел Урылов и шмыгнул в отходящий троллейбус.
Ну, график вроде бы наверстал,- прикидывал Урылов, протискиваясь к передней двери. Катька, держась за портфель, ужом шла следом. Когда до мебельного оставалось две остановки, пожилая дама в плаще леопардовой масти возмутилась, видя, как из урыловского портфеля текут молочные струи на её замшевые сапоги.
— Не в такси,- остроумно отрезал Урылов,- ничего с твоими опорками не случится.
— Не тыкайте мне!- заверещала мадам.
Тут уже не выдержала Екатерина. Глядя прямо в глаза зарвавшейся истеричке, она громко и внятно произнесла:
— Цыц, падаль, башку отверну!
Урылов не стал ждать, когда дама найдёт среди ног свою вставную челюсть. В наступившей тишине он вышел на одну остановку раньше. Следом гордо и независимо вышла Екатерина.
Несмотря на то, что к магазину они подошли на двадцать минут раньше, здесь уже возбуждённо бурлила группа поклонников барокко. Прошёл слух, что завтра с утра на склад завезут десять гарнитуров. Урылов был шестым. Так. Если он побежит брать вклад с книжки, до шести он не успевает, и пять минут седьмого его безжалостно и зло вычеркнут из списка к лютой радости его школьного друга Севастеева, который в списке числился под номером одиннадцать. В очереди друзей нет. Если он будет тереться тут двадцать минут в ожидании переклички, то уже не успевает в сберкассу, и гарнитура ему опять не видать. Севастеев ему в долг не даст, хотя по глазам видно, что заветную сумму он держит в кармане. Нет, не даст. Случись пожар – из огня Урылова вытащит. А здесь, сейчас, в долг не даст. Остаётся одно — оставить в очереди Катьку. Задача перед ней стояла простая: как только общественник назовёт шестой номер, ей надо громко выкрикнуть свою фамилию. Оставив дочь рядом с истекающим портфелем, Урылов продолжил забег.
Пульс зашкаливал за 230. Сберкассу, дворец спорта и театральную кассу он обежал за два часа с небольшим. Когда в девятом часу он выпрыгнул из троллейбуса возле мебельного магазина, на опустевшем крыльце сидел заступивший в ночь дежурный по очереди и стойкая Екатерина. Они пили молоко из пакетов и закусывали свежим батоном. Екатерина внимательно слушала рассказ дежурного о том, как он разделит гарнитур в случае развода с женой.
Урылов ещё раз проверил список и с удовлетворением обнаружил, что переместился на пятое место. Третий номер опоздал на перекличку и был неумолимо перенесён в хвост очереди. Пожелав дежурному спокойной ночи, Урылов взял за руку дочь и, не сбавляя темпа, поспешил домой.
Впереди были трудные сутки. После программы «Время» начиналась трансляция второго тайма из Гамбурга, потом ночное дежурство, с утра необходимо было утрясти дело с гарнитуром, после обеда из командировки мог вернуться главный, а вечером предстояло решающее сражение у театральных касс.
— Осенний марафон,- прочитал вслух Урылов промелькнувшую рекламу у кинотеатра.
