Записки антикварщика

Уважаемые читатели!

Одно из самых объёмных произведений, расположенных на страницах нашей газеты, а именно, «Записки антикварщика» публиковалось в процессе создания. Поэтому первая глава оказалась внизу, а вторая и последующие – выше. Таким образом, если представить текст на бумаге, то, открыв книгу, читатель был бы вынужден начать чтение с последней главы. И он, этот читатель, совершенно справедливо решил бы, что, либо работники типографии при вёрстке были под воздействием спиртосодержащих напитков, либо автор отсутствие таланта пытается в высшей степени убого компенсировать за счёт оригинального, по его мнению, приёма.

Сегодня мы исправляем создавшееся положение и публикуем Записки в надлежащем виде.

Читателю, который до сих пор не осчастливил себя ознакомлением с названным произведением и только собирается это сделать, мы искренне завидуем – у него так много удовольствия впереди!

Быть может, найдутся те, которые захотят вернуться к уже прочитанному ранее тексту и перечитать его – мир полон людьми со странностями. Например, говорят, есть субъекты, употребляющие Кока Колу вовнутрь.

Кроме того, мы оставляем за собой право при появлении новых материалов дополнить «Записки антикварщика» соответственно новой главой.

С уважением, ваш распальцовщик.

 

Глава 1

 

Слово «мемуары» произошло от французского слова, переводимого на русский язык как «воспоминания». Интересно, что употребляется слово, среди подобных ему, только во множественном числе: чернила, шахматы, сливки, мемуары. Нет в русском языке слова «мемуар». Хотя, казалось бы, вот вспомнил человек об одном, но самом важном эпизоде из своей жизни и подробно описал его. Было бы логично назвать такой рассказ, скажем, так: «Мемуар о случайной встрече в утренней очереди за пивом с Пугачёвой». Или, если эпизод этот был менее значимым – «Мемуарчик о неожиданном наследовании миллиона долларов».

По моему мнению, мемуары – скучнейший из всех известных жанров литературы. Кому интересны подробности чужой жизни? Тем более, неизвестного человека. Дай Бог, со своей бы разобраться. И, тем не менее, в полной мере разделяя этот взгляд, приступаю к настоящим «Запискам», а по сути – именно к мемуарам.

Этим признанием я снял тяжёлый камень с сердца, поскольку откровенно и сразу предупредил вас, читающих эти строки, с чем вы имеете дело. И если Вы, уважаемый читатель, ещё не закрыли с понятным раздражением страницу, а продолжили чтение, то теперь вся ответственность за возможные последствия  лежит уже на Вас. О каких последствиях может идти речь? Ну, скажем, о потерянном даром времени, или испорченном настроении, или убежавшем молоке. Да мало ли.

Моя жена, когда была маленькой девочкой, услышав слово «писсуары», решила, что это что-то вроде мемуаров, только записанных от руки. Текст настоящих «Записок» набирается мной двумя пальцами на клавиатуре компьютера и, таким образом, ни в коей мере не может быть отнесен к писсуарам, даже по мнению маленьких девочек. Что несколько успокаивает.

Итак, когда все формальности выполнены, можно, помолясь, приступить к труду, на который, откровенно говоря, я долго не решался. Поехали.

Есть на Земле город с тихим и напевным названием Лиепая. В этом слове на четыре гласные буквы приходятся две согласных, и не какие-нибудь суровые «р», «з» или «г», а мягкие «л» и «п». В Российской империи город назывался Либава – тоже хорошо. Говорят, своё название город получил от слова «липа». Очень похоже на правду – в парках, скверах и на улицах это дерево преобладает. Своей вытянутой формой город обязан расположению между морем и озером. В песне, посвящённой Лиепае, есть слова: «Город, где рождается ветер». Что правда, то правда – ветер в Лиепае всегда.

О Лиепае можно говорить бесконечно. О её роскошном морском пляже с самым чистым и мелким песком. О сотнях лебедей, собирающихся осенью на озере к перелёту на Юг. Об её архитектуре, о церквях с органами, о православном соборе, в котором служили молебен перед отправкой эскадры из Либавы в Цусиму. О её богатой истории. О лиепайчанах – аккуратных и доверчивых людях.

В последние годы город похорошел. Проложены километры велосипедных дорожек, появились новые пешеходные зоны, спортивные и детские площадки, скейтпарк. Содержатся в безупречном состоянии газоны, улучшается работа общественного транспорта, оборудованы остановки.

Плохо, что прихорашивается город на чужие деньги, выплачиваемые в качестве отступных за ликвидацию в Латвии промышленности, рыболовства и сельского хозяйства. Пропали океанские рыболовецкие траулеры, базировавшиеся практически в центре города у причалов Торгового канала и придававшие городу  неповторимый романтический облик, не работает больше единственный на всю Прибалтику металлургический завод, как и десятки других заводов и фабрик. Бывшие, увы, теперь уже бывшие лиепайчане трудятся  в Англии, Ирландии, в Германии, в Норвегии. И, тем не менее, надо признать: по сравнению с нашим сереньким социализмом город, безусловно, похорошел. Но обезлюдел. Тема сама по себе заслуживает отдельного разговора.

Ладно, не будем сегодня о грустном. О политике не здесь и не сейчас.

Я люблю Лиепаю. Это мой город. Мне повезло здесь родиться.

Недавно где-то прочёл такую фразу: «Каждый мужчина – это случайно выживший мальчик». Прочёл и вспомнил своё детство. Своё и сотен других детей, у которых в графе «год рождения» записаны 1946, 47, 48, 49, 50… Годы демографического взрыва. Тучи детворы заполняли школы, дворы и улицы послевоенного города. Когда меня в новенькой форме мама отвела в первый класс, наша школа состояла из двух зданий, а первых классов было пять. Пять! И в каждом было 30-35 учеников. Здания эти стоят до сих пор, а школы больше нет – некому стало заполнять классы.

В те годы наших родителей будили заводские гудки – паровые гудки вроде тех, которыми оснащены пароходы, только гораздо более мощные. Традиция – будить население российских городов  заводскими гудками насчитывала больше 150-ти лет. Для чего их придумали? Я думаю, причина здесь простая. Ещё сто лет назад обычные механические часы были достаточно дорогой вещью, и обладали ими, как правило, люди зажиточные: врачи, адвокаты, инженеры, купцы. На советских сатирических плакатах карикатурный образ буржуя включал в себя, кроме толстой морды, сигару, цилиндр и цепочку карманных часов через брюхо. Простые рабочие в своей массе часов не имели, даже простых настенных ходиков, не говоря о карманных «Буре».

Да что там – сто лет! У меня часы появились в 1962 году – у одного из первых в классе, чем я очень гордился и, раздражая учителей, бесконечно смотрел на уроках, сколько времени осталось до переменки. Подарил мне их отец, который с нами не жил. Он работал таксистом, и этими часами с ним расплатился какой-то подгулявший пассажир. Часы «Победа» в хромированном корпусе до сих пор лежат дома в коробке.

Заводской гудок, таким образом, служил будильником. Но, уже в начале 60-х годов часы перестали быть признаком зажиточности, и именно тогда гудки отменили. Просто за ненадобностью. Как быстро летит время! Человеку, который помнит заводские гудки, сегодня должно быть не меньше шестидесяти лет. Первый гудок означал начало рабочего дня, второй – начало смены. У каждого завода был свой узнаваемый гудок. В Лиепае первым гудел ПВРЗ,  гудок «Красного металлурга» отличался от других солидной басовитостью, гудок линолеумного завода был самым звонким. А потом все гудки сливались в многоголосый аккорд. Папы и мамы уходили на работу, а дети — в школу, если учились в первую смену. Неделя состояла из шести рабочих дней при одном укороченном – в субботу.

После уроков и на каникулах мы были предоставлены сами себе. Строго-настрого родителями было запрещено лазить по развалинам, даже приближаться к ним! Я не знаю, верили взрослые, что их наказ исполняется или нет. В соседнем дворе стояла машина с черным крестом на бронированной дверце. Когда мы играли в войну, машиной управляли «немцы», а захватывали её «наши». А в разбомбленном доме, что через дорогу, можно было найти массу интересных и нужных вещей.

Во многих семьях пользовались посудой, найденной в развалинах. Нехватка самых обычных вещей после войны был ужасной. В конце 50-х годов в продаже вдруг загадочно появились эмалированные ночные горшки с крышками при полном отсутствии кастрюль и сковородок. И почти все хозяйки были вынуждены использовать их не по назначению, разливая суп по тарелкам и мискам из ночного горшка. Был бы суп.

В 1947 году была отменена карточная система распределения товаров. Тем не менее, дефицит на многие вещи, включая продовольствие, сохранялся. И в магазинах ещё долго существовала норма отпуска товара в одни руки. Мамаша с дитём, таким образом, имела право купить, допустим, муки в два раза больше, чем рядом с ней стоящая в очереди одиночка. Пользовались этим пацаны, которые околачивались рядом. Цена, за которую они соглашались стать на минутку приёмным сыном такой одиночки, была одна конфета «подушечка» — засахаренная карамелька с повидлом внутри.

В кинофильме «Брат-2» показана конструкция и подробная технология изготовления самопала или, как мы его называли, «поджика». Это такое однозарядное огнестрельное оружие, заряжаемое со ствола и стреляющее подобранными по размеру трубки шариками от подшипников. В кино главный герой использовал для выстрела соскобленную со спичек серу. Мы обходились без этой нудной процедуры, ибо имели в неограниченном количестве порох. Порох можно было добывать из артиллерийских снарядов или из винтовочных патронов. И то и другое при желании нетрудно было раздобыть. Но, и в том и в другом случае были существенные минусы. В патронах пороха было мало, а снаряды снаряжались, как правило, порохом в виде тёмно-зелёных длинных макарон, что затрудняло его применение.

Очень важно было не переборщить с зарядом. Ствол в этом случае могло разорвать. Среди моих одногодков было несколько человек, у которых отсутствовали 1-2 пальца. Один практически лишился глаза.

Но, чтобы остаться без глаза, совсем необязательно было экспериментировать с порохом. На нашей улице был расположен пивзавод, и по ней наряду с машинами очень активно передвигались телеги, запряжённые лошадьми. На завод они везли ящики с пустыми бутылками, обратно – с пивом и лимонадом. Любимым занятием воробьёв было искать в конском навозе непереваренные зёрна овса. Любимым занятием пацанов было догнать телегу и, если дело было зимой, прицепиться к ней и скользить по укатанному снегу или запрыгнуть на неё и ехать, болтая ногами. Извозчикам это почему-то не нравилось, и они отмахивались от незваных попутчиков кнутом. След от кнута, похожий на ожог, я как-то носил на лице с неделю. Собственно, два следа – один на брови, другой на щеке под глазом. Глаз чудом не пострадал.

В другом случае я сам едва не выбил глаз соседскому парню, когда угрожающе направил на него рогатку. Кожинка выскользнула из пальцев, и камень ударил точно в середину лба, туда, где индианки рисуют себе красное пятнышко. На месте удара мгновенно вспухла неимоверных размеров шишка. Ангел – хранитель тогда отвёл камень на пару сантиметров и оставил Юрку, так звали парня, с обоими глазами, а мне, дураку, не позволил взять грех на душу.

Летние каникулы мы проводили на море. Но не на скучном городском пляже, а на диком пляже за военной гаванью, на который можно было попасть, только преодолев забор из колючей проволоки. Путь на этот пляж, хотя красивым французским словом это место можно было назвать разве что условно, лежал мимо длинной стены лабазов маслоэкстракционного завода. Лабазы со стороны улицы имели ряд огромных ворот с коваными петлями. И если было взять кусок проволоки, согнуть его крючком и пошурудить в щели ворот, то из щели начинали сыпаться семена подсолнухов. Только нужно было знать, в щели которых ворот надо шурудить. Мы знали. А уже на пляже можно было развести костёр и на листе жести жарить семечки. Ну кто бы нам дал развести костёр на городском пляже?

А ещё там, недалеко от берега, покосившись на борт, стоял полузатопленный торпедный катер, с которого так здорово можно было нырять. Я и плавать тогда научился только для того, чтобы добраться до этого катера. Кто не умел плавать, прыгали с осклизлых столбов, оставшихся от старого причала – там местами было не глубоко. Главное было не пораниться о ржавые скобы, торчавшие из свай.  Раны обрабатывались мочой. В этой процедуре пострадавшему радостно помогали все присутствующие. Если нас прихватывал дождь, мы зарывали одежду в песок и опять же лезли в воду. А мокрые трусы выкручивали так: один держал их двумя руками, а второй, взявшись за другой конец, начинал вертеться. Вертелся хозяин трусов – если трусы лопались, вся ответственность за катастрофу лежала на нём.

На этом пляже я первый раз попробовал курить. Парни постарше учили нас, что бычки надо собирать у автобусных остановок. Внезапно подошедший автобус заставлял курильщика бросать только что прикуренную папиросу или сигарету.

Чуть поодаль от катера, ближе к Северному кладбищу, находилось солдатское футбольное поле с настоящими воротами. Наши дворы, дворы четырёх домов на перекрёстке улиц, были буквально помешаны на футболе. В футбол гоняли от снега – до снега. На все четыре двора приходился один мяч, который берегли, как зеницу ока. Намокший мяч становился опасно тяжёлым, а высохнув, своей твёрдостью напоминал бетон. Принять такой мяч на голову, учитывая вдобавок кожаную шнуровку, было едва ли не геройством.  В сборной дворов у меня была почётная роль вратаря. Своей игрой вратарь выделялся из всей команды, как барабанщик в оркестре. Я до сих пор помню фамилии едва ли не всех вратарей сборной СССР. И не только сборной. Да и не только СССР. Мама рассказывала, что её младший брат, погибший на фронте, тоже был вратарём.

Сегодня, вспоминая детство, я с ужасом представляю своего внука в ситуациях, участником которых был сам. Хотя, каждое поколение в этом  возрасте найдёт приключений на свою голову. Одни сегодняшние скейтпарки чего стоят. Или безбашенный паркур. Или езда на крышах электричек отмороженных зацеперов. А с другой стороны, что по шкале отмороженности расположено выше — проехать на крыше электрички или извлечь головку снаряда из гильзы в процессе добычи пороха?

Что заставляет мальчишек ввязываться в драки, прыгать с крыш сараев или, рискуя свернуть шею, лезть на заводскую трубу? Какие гормоны? Какие биологические процессы?

Вот девочки же не лазают по заборам, а устраивают из коробок уютные уголки для кукол с салфеточками и занавесочками. А ещё сооружают красивенькие «секреты». Кто не знает, «секреты» делаются так: в земле вырывается неглубокая с плоским дном ямка, в которую укладываются цветочки, бусинки, пёстрые лоскутки. Затем эта красота накрывается стёклышком и засыпается землёй. А потом можно позвать подружек и, сняв ладошкой верхний слой земли, открыть их завистливому взору эту прелесть.

Эти два мира – мир мальчишек и мир девочек существовали, да и теперь существуют в предельной близости друг от друга, при этом до поры до времени абсолютно не пересекаясь и не нарушая чётко очерченных границ. Нет, безусловно, помню, были исключения. Но даже девчонкам-оторвам доступ в наш мир был закрыт.

Заметьте, детские дворовые игры не регламентируются никакими школьными программами. Правила их проведения устанавливаются не умными дядями и тётями в Министерстве образования, а во дворах самими участниками, совершенно при этом не подозревающими, что это мудрая природа готовит их  ко взрослой жизни, в которой мужчине отводится роль отца, защитника и добытчика, а женщине – матери и хранительницы очага.

Сегодня взрослые либералы всеми силами пытаются разрушить границу между «М» и «Ж». Глядя на организованные ими, либералами, гей-парады, на ювенальную юстицию, на право детей выбирать себе пол, на венчания педерастов в церквях может показаться, что делают они это успешно. Со снисходительной улыбкой смотрит природа на их усилия, на попытки нарушить законы, не ими установленные. Природу нельзя победить. Можно, конечно, пренебречь её законами. Только вот, общество, отказавшееся от них, неминуемо подвергнется разрушению, а на смену ему придёт другое, живущие в полном соответствии с этими законами.

Но, о политике не здесь и не сейчас. Проявившие интерес к теме могут открыть статью «О гендерном равенстве».

Одним словом, каждый мужчина – случайно выживший мальчик. Лично я заплатил самому опасному периоду своей жизни не такую уж большую цену: передний зуб, пара шрамов на голове да два месяца с гипсом на правой ноге. Это не считая постоянно ободранных коленок, заноз и бесчисленных порезов пальцев.

 

Глава 2

 

В каком-то советском фильме одним из действующих лиц была произнесена такая фраза: «Счастливый человек – это тот, который утром с радостью идёт на работу, а вечером с радостью возвращается домой». Для тех, у кого работа прочно связана со словом «каторга», есть другое изречение: «Если не можешь изменить род занятий, которым вынужден заниматься, измени своё отношение к нему». Человек, который не следует этой мудрости, подвергает своё здоровье большой опасности. Доказано, что самый разрушающий вид стресса – это стресс ежедневный, стресс монотонный, привычный, который вроде бы уже и не стресс.

А идеальный род занятий – это, безусловно, хобби, ставшее работой. Мне в этом отношении повезло. Вот уже 26 лет я являюсь хозяином антикварного магазина, полное штатное расписание которого включает одного человека – меня самого. Насколько лестным было бы назвать помещение, где я обретаюсь, салоном! Но сделать этого, увы, не могу. В моём представлении антикварный салон – это наборный паркет, в котором, как в зеркале, отражаются картины в рамах сусального золота, бюро Викторианской эпохи, витрины с майсенским фарфором, парадные рыцарские доспехи.

Нельзя сказать, что ничего подобного в моём магазине не было за все 26 лет его существования. Были старые иконы в серебряном окладе, фигурки производства Императорского фарфорового завода, акварелька художника, входившего в круг знакомых Пушкина, старинные ордена и холодное оружие, настольные часы, играющие «Боже царя храни». О, если бы собрать всё это в единую экспозицию и отразить её разом в наборном паркете! Такой салон сделал бы честь Арбату или Елисейским Полям.

Лиепая, конечно, не Париж, но будучи Либавой, была не последим городом в Российской империи. Жив домишко, в котором останавливался Пётр I. Сохранилось в первозданном состоянии роскошное здание правления «Русско-американской линии», пароходы которой в начале ХХ века обеспечивали регулярные пассажирские перевозки по маршруту Либава – Роттердам – Галифакс – Нью-Йорк. Возведение в Либаве в конце ХIХ века Военного порта Императора Александра-III привлекло в город вместе с инвестициями большое количество военных и гражданских специалистов. Частыми гостями Либавы были императорские яхты «Штандарт» и «Полярная звезда». Приморский парк украшен колоннадой купальни, в которой принимал лечебные ванны Николай II.

Столь активная жизнь города не могла не оставить здесь многочисленные вещественные свидетельства ушедшей эпохи. Свидетельства хранились в домах горожан и передавались от поколения  поколению, пережив революции и войны, кризисы и оккупации, артобстрелы и авианалёты.

«Чтоб вам жить в эпоху перемен» — гласит древнекитайское проклятие. Разворот в конце 90-х государства от социализма к капитализму – чем не перемены? А если к этому добавить «национальное пробуждение» в государственных новообразованиях, добавившее проблем  жителям нетитульной национальности, то процитированное проклятия представляется очень уместным. Под заклинания о свободе и независимости остановились предприятия, и перед тружениками, ещё вчера получавшими регулярную зарплату, встал вопрос выживания. Наиболее предприимчивые занялись челночным бизнесом. Те, для кого пересечение границ и налаживание интимных отношений с таможенниками было не по нутру, понесли нажитый годами скарб на барахолки. Были люди, которые считали торговлю с рук занятием для себя унизительным. Они стали пользоваться услугами комиссионных магазинов.

Вот тут возьми и появись магазин, который отличался от обычных комиссионок поначалу только вывеской. На вывеске  на чистом государственном языке большими буквами было выведено слово, которое не нуждалось в переводе ни на один из европейских языков, и слово было у антиквара, и слово было «ANTIKVARS».

Прекрасно помню самую первую экспозицию, заполнившую несколько полок стеллажа, доставшегося магазину в наследство от приёмного пункта химчистки. Эту экспозицию составляли вещи, которые моя прижимистая жена великодушно позволила мне вынести из дома. И иначе, как жалкой, экспозицию уже тогда назвать было трудно. Несколько случайных посетителей, увидев расположенный на полках товар, справедливо решили, что в городе появился дурачок, которому можно впарить откровенный хлам. Слух о странном магазине ширился и рос, и вскоре от ненужного лиепайчанам барахла уже было не повернуться. Вынесенная под покровом ночи в контейнер совсем уж дребедень, наутро бумерангом возвращалась в магазин – уже появилась отсутствовавшая при социализме категория людей, промышляющих у мусорников.

А отвергать дребедень было нельзя. Уже тогда я понял принцип, которым руководствуюсь по сей день – перестанешь принимать, перестанут нести. Здравомыслящий человек может задаться вопросом, какой смысл покупать вещи, которые невозможно продать? А смысл двоякий. Во-первых, как ни странно, нет вещи, которую нельзя продать. А, во-вторых, и это главное, среди хлама порой обнаруживаются удивительные находки. Это как среди донного мусора, вынесенного на берег морским прибоем, можно обнаружить куски янтаря. Скажу без ложной скромности, сравнение очень удачное.

Кстати. Всем известно поэтическое название Прибалтики, ставшее расхожим, — «янтарный берег». Справедливость этого определения могут подтвердить гуляющие после шторма по Лиепайскому пляжу люди, занятые собиранием выброшенных на берег кусочков янтаря. Особенно популярно это занятие среди туристов – каждому хочется привезти домой сувенир, но не в виде купленных в магазине янтарных бус или, там, запонок, а сувенир найденный, поднятый с песка своими руками.

Правда, занятие это в последнее время таит достаточно серьёзную угрозу. Дело в том, что где-то в районе 80-х годов с расположенного рядом с берегом военного полигона, видимо, в результате взрыва в море попали куски белого фосфора – вещества, которым снаряжаются боеприпасы, и применение которого оговаривается международной конвенцией. Вещество самовоспламеняется от соприкосновения с воздухом и горит с очень высокой температурой. Потушить его практически невозможно. Невозможно и стряхнуть его, если он воспламенился в руке. Пострадавший получает тяжёлый термический и химический ожог. Неопытные собиратели янтаря, а такими как раз и являются приезжие, легко могут принять кусочек фосфора за янтарь.

Именно это и произошло с моими московскими знакомыми, гостившими прошлым летом в Лиепае. Они гуляли по берегу и, не обратив внимания на предупреждающие плакаты, установленные на пляже, подобрали несколько кусочков янтаря, которые положили в пляжную сумку. Минут через 15-20, когда они уже покинули пляж, из сумки совершенно неожиданно повалил едкий белый дым, и почти сразу на асфальт стали падать горящие капли и продолжали гореть, плавя асфальт. Расстроенные, они пришли ко мне в магазин и рассказали о своём несчастье, мол, не повезло. С чем я не согласился, объяснив, что им несказанно повезло. Держи они янтарь в руке или положи его в карман, полследствия могли быть гораздо печальнее. А сгоревшие полотенце и купальники – не такая уж большая плата за беспечность.

Но, несмотря на опасность, люди продолжают собирать янтарь. Ну, в самом деле, взять те же грибы. Собранные неопытным грибником, они таят вообще смертельную угрозу. Что же теперь, не ходить по грибы?

Иное дело – искушённые охотники за янтарём, сделавшие это дело едва ли не профессией. Они пользуются приспособлением, похожим на сачок. Только, если в сачке сетка закреплена на проволочном основании, выгнутом в виде окружности, то у ловцов янтаря основанием для неё служит большой равнобедренный треугольник из стального прута. Верхним углом треугольник крепится к длинной ручке, а противоположную сторону ловец тащит к берегу, плотно прижимая её ко дну.

Но, если в Лиепае этим  активно занимаются с десяток человек, то массовый лов янтаря я наблюдал в городе Балтийске Калининградской области. Калининградская область – это такое янтарное Эльдорадо. Здесь, наряду с традиционной добычей, добывают янтарь в промышленных масштабах карьерным способом. Из вывезенного отсюда «солнечного камня» была восстановлена знаменитая янтарная комната. В Калининграде, бывшем Кёнигсберге, я служил срочную службу, а в Балтийск попал, будучи призван на курсы по переподготовке офицеров запаса.

Для тех, кому это неведомо. Раз в несколько лет каждый гражданин Советского Союза мужского пола, в чьём военном билете значилось «офицер запаса», призывался Райвоенкоматом на такие курсы. Сразу поясню, что приставка «рай» расшифровывается как «районный» и никакого отношения к приюту душ преставившихся праведников не имеет. Хотя, как сказать.

Представьте обычного советского мужика, которому на пару недель предоставили возможность отдохнуть от работы и от домашних обязанностей. Тут такой нюанс: очень важно было, когда портфель с зубной щёткой, бритвой и парой белья собран, постараться не светить счастливой рожей, а всем своим видом показать жене, насколько ты удручён некстати пришедшей повесткой и как расстроен предстоящей разлукой с семьёй.

Но вот душераздирающая сцена расставания позади. Ты на курсах. Какие там пятизвёздочные отели! Какое там «Всё включено»! Вот где All inclusive, включая обмундирование. Родное предприятие платит тебе «по среднему», ты одет в казённое, обеспечен ночлегом в казарме и регулярным питанием в офицерской столовой. Правда, ты должен конспектировать необременительные лекции и раз — другой выехать на полевые занятия.

Зато вечером ты можешь сходить в кино или сидеть в библиотеке (выход в город свободный), можешь таскать штангу в подвале казармы или играть в шахматы в ленинской комнате, а, услышав взрывы хохота, присоединиться к любителям анекдотов, можешь часами гонять шары в биллиардной Дома офицеров или просто выспаться.  Можешь аккуратно выпить водочки с интересными тебе людьми и обсуждать информацию, полученную на лекциях, или новинки литературы и кино.  И никто к тебе вечером не принюхается и не спросит, где тебя до полуночи черти носили. Ну? И как мы, принимая во внимание изложенное, расшифруем приставку в слове «райвоенкомат»?

Вспомнилось, какой интересный, если не сказать – уникальный день я пережил тогда. Тот день вместил в себя все четыре времени года. Итак, Балтийск, 18 апреля.

Утром из казармы идём на завтрак в столовую. За ночь подморозило и выпал снег. Идём, зябко поёживаясь и подняв воротники шинелей. Зима. В перерыве между занятиями пригрело солнышко, закапало с крыш, воробьи затеяли в луже банный день. Весна. После обеда настолько распогодилось, что на косогоре за казармой мы расстелили шинели и, раздевшись до трусов, больше часа загорали. Лето. Вечером задул промозглый ветер и зарядил дождь. Осень.

Да, так о сборе янтаря. В воскресенье, а воскресенье — оно и на курсах  воскресенье, мы небольшой компанией отправились на берег моря, а выйдя к воде, остановились поражённые – так много народа на пляже я видел только летом. Было впечатление, что здесь – половина населения Балтийска. Два последних дня сильно штормило, на третий день поутихло, и народ вышел на промысел. Работали люди по преимуществу парами, которые составляли, как мы поняли, муж и жена.

Мужчины в прорезиненных комбинезонах химзащиты заходили в море по грудь и сетками, конструкцию которых я описал выше, тащили на берег донный мусор: топляк, морскую траву, ракушки. На берегу сетка опорожнялась, и пока мужчина шёл за очередной порцией улова, кучу в поисках янтаря наспех разгребала женщина. Их интересовали только крупные куски, а мелочь размером с фалангу большого пальца и меньше они игнорировали. Уже обработанные кучи милостиво разрешили ворошить и нам. Особо больших кусков, допустим, с кулак я в тот день ни у кого не видел, всё-таки, они достаточно редки.

Куски такого размера я встречал в музее янтаря, что в литовской Паланге, да ещё в одном месте, о котором надо рассказать отдельно.

Когда я учился в школе, существовала традиция – каждый учебный год заканчивать походом на природу. Традиция была официальной. Её блюли все школы и все классы. Первоклашки под надзором учителя и нескольких родителей ходили не далеко – едва за границу города. Школьникам постарше соответственно организовывали переходы подальше. В конечном пункте устраивался бивак, где пекли на костре картошку и выставляли на общий стол приготовленные дома бутерброды и сваренные вкрутую яйца.

Помню, окончание 8 класса мы отметили походом в Бернаты – живописное место, расположенное в 15 километрах от города в сосновом бору на дюнах на самом берегу моря. В принципе, это место являлось закрытой погранзоной. Там же располагалась погранзастава. Для гражданского населения и нас, школьников  в частности, был выделен кусок пляжа от сих – до сих, где было разрешено купаться. Мы же с приятелем, конечно, залезли куда-то не туда, были взяты нарядом с поличным и под конвоем доставлены на заставу.

Зона ответственности этой заставы распространялась от Лиепаи включительно на севере и до границы с Литовской ССР на юге. Обязанностью пограничников было держать границу на замке. Так что, посещение взморья было связано с определёнными сложностями, раздражавшими жителей, но, по большому счёту, оправданными — в разгаре была холодная война. Даже  нахождение на городском пляже было строго регламентировано по времени: с 8.00 до 22.00 летом и с 10.00 до 20.00 зимой.

Одной из самых надёжных мер по контролю за незаконными пересечениями государственной границы считалась КСП – контрольно-следовая полоса. Ширина полосы была 8 метров и прокладывалась она на песке с помощью четырёхметровой  бороны.  Борону тащила лошадка с сидящим на ней верхом сержантом в зелёной фуражке, двое рядовых шли пешком — сначала туда, потом обратно. 4+4 как раз и получались, таким образом, 8 непреодолимых для злоумышленника метров. Иногда лошадка останавливалась, пограничники выгоняли из воды припозднившихся купальщиков, и лошадка волокла борону дальше.

Побережье посещалось пограничниками минимум дважды за сутки. Вечером — с целью прокладки полосы, а утром — с целью проверки её девственной нетронутости. Во многих приключенческих фильмах того времени фигурировали шпионы, надевавшие на ноги лосиные копыта или пересекавшие полосу задом-наперёд, что не спасало их от заслуженной кары. И всё, что им оставалось, это злобно шипеть в волевое лицо начальника заставы «Ненавижу вас!»

Ну вот. Доставили нас с приятелем в приёмную кабинета начальника. Сидим, смиренно ждём разрешения своей участи. Слева – стол с пишущей машинкой. За столом ефрейтор, шевеля губами, печатает указательным пальцем секретный документ. Справа – стандартная советская фанерованная секция. А за стеклом на полках секции куски янтаря туманящих разум размеров. И словоохотливый служивый, отложив делопроизводство, на наш вопрос по поводу  коллекции рассказал, что это янтарь, найденный  на берегу солдатами утренних нарядов, контролирующих КСП. За каждый такой кусок старшему наряда командир в нарушение всех инструкций предоставлял внеочередной отпуск на родину как за пойманного лазутчика. Ну а, поскольку доступ на берег был закрыт, конкурентов у пограничников практически не было.

Я уж не знаю, чему солдаты тогда уделяли внимания больше – поиску подозрительных отпечатков на песке или поиску янтаря. Во всяком случае, пойманных шпионов я на заставе не видел – не в виде чучел, не в виде хотя бы фотогалереи. А янтарь как раз видел.

 

Глава 3

 

Оглядываясь на пройденный жизненный путь,.. Разборчивый читатель в этом месте упрекнёт меня в применении затасканного литературного штампа. И, безусловно, будет прав. Но, если я напишу «Оглядываясь на прожитую жизнь», то погрешу против истины – жизнь-то пока, слава Богу, не прожита. Да и штамп ничуть не менее затаскан.

Короче говоря, оборачиваюсь в прошлое. А знаете, как это сделать проще всего? — во всяком случае, человеку моего возраста,- проще всего это сделать, перелистав трудовую книжку. Про возраст я тут упомянул совсем не случайно, поскольку молодым людям совершенно незнаком этот документ, в котором при социализме фиксировалась вся производственная деятельность конкретного труженика со всеми отметками «принят», «назначен», «переведён», «уволен».

С понятным волнением раскрываю роман своей жизни.

Итак. Принят временно грузчиком на период летних каникул. Уволен как временно принятый. Принят монтажником. Уволен в связи с направлением на дневное отделение института. Принят мастером сборочного цеха. Уволен в связи с призывом в Советскую армию. Принят старшим мастером. Уволен в связи с переводом на должность начальника Трамвайного управления. Уволен в связи с переводом на должность директора Плодоовощной базы. Уволен в связи с переводом на должность заместителя начальника театра. Уволен по собственному желанию. Принят подручным сталевара мартеновского цеха. Уволен по собственному желанию.

Незнакомому с советской системой подбора и назначения руководящих кадров приведённая здесь череда должностей может показаться абсолютно дикой — где трамвайное управление и где плодоовощная база, и при чём тут театр? Тем более что речь идёт не о, допустим, электрике. Но, как ни странно, во всём была своя логика. И разговор на эту интересную тему впереди.

А пока о последнем месте работы на тогда ещё государственном предприятии – на заводе «Sarkanais metalurgs», что в переводе с латышского означает «Красный металлург». Почему – красный? Видели бы вы лицо этого металлурга, не спрашивали бы. Пять лет, ровно пять лет – день в день, от звонка до звонка работы в три смены по скользящему графику с лопатой у гудящей факелом 3-ей сталеплавильной печи мартена.

Мой первый рабочий день, а вернее, вечер, так как дело происходит во вторую смену, начинается со слов сталевара, моего непосредственного начальника, обращённых ко мне: «Твоя задача на сегодня – просто остаться живым».

После выпуска плавки из печи, а металл выходит через выпускное отверстие, расположенное в задней стенке печи, это отверстие надлежит плотно заделать, поскольку с фасада вот-вот начнётся загрузка металлолома для следующей плавки.

Отверстие заделывают так. Представьте себе слегка наклонённую раскалённую трубу в кладке печи диаметром 20 сантиметров и длиной три метра. Наружный, нижний конец «трубы» находится где-то на уровне пояса, внутренний – в самой низкой части сталеплавильной ванны. Закрывают отверстие двое подручных. Один из них держит совок – специальную лопату с подвёрнутыми вверх боковыми краями диаметром чуть меньше отверстия, другой – трамбовку – длинный стальной стержень с приваренной на конце круглой плашкой. Первый зачёрпывает совком мокрый магнезит, это такой огнеупорный песок, и бросает его в отверстие. Бросок должен быть сильным и точным, магнезит должен пролететь всю длину трубы вплоть до ванны. Пока этот первый зачёрпывает новую порцию магнезита, второй утрамбовывает заброшенную. Делать всё надо быстро. Жар неимоверный – подручных подогревает снизу ёмкость с жидким шлаком. Ковш с металлом только что уехал на разливку.

Подручный с совком – это я. Подручный с трамбовкой – опытный рабочий в годах, большой флегматичный латыш со своеобразным чувством юмора (- Петя, бороду отращиваешь? – Сама растёт). Памятуя о том, что надо попасть аккурат в отверстие, бросаю магнезит точно, но не слишком далеко. Толкать его трамбовкой в конец «трубы» бессмысленно, он моментально высохнет и не будет утрамбован. Поэтому Петер, так зовут моего учителя, магнезит из жерла выгребает, невозмутимо освобождая «трубу» для нового броска. Второй бросок получается ну просто на загляденье. По силе, но, увы, не по точности. Магнезит плотной лепёшкой прилипает слева от отверстия. После третьего броска, произведённого уже с поправкой, на стенке печи появляется еще одна лепёшка, но уже справа. От жара дымятся войлочные куртки, чувствую, потрескивают брови. А вот интересно,- думаю я, готовясь к следующему броску,- выдержит моя пластмассовая каска удар тяжёлой трамбовки или нет? Убьёт меня Петер или только покалечит? А тот переводит задумчивый взгляд голубых глаз с последней лепёшки на меня и произносит: «Ну, теперь по центру». Через месяц эту несложную операцию я буду производить безошибочно.

Смена заканчивается в 11 вечера. Где-то в половине первого тихонько подкатываюсь под тёплый бочок спящей супруги и слышу: «Что это от тебя палёной шерстью пахнет?»

Зачем я сменил комфортный кабинет на тяжёлое, опасное и официально признанное вредным для здоровья место работы?- на этот вопрос может дать ответ следующая история.

Жидкая сталь выпускается из печи тяжёлой белой струёй в стальной ковш для последующей разливки. Чтобы ковш не расплавился, он обкладывается изнутри огнеупорным кирпичом — процедура называется футеровкой. Такая футеровка выдерживает несколько плавок. Но бывает, что жидкий металл находит в кирпичной кладке изъян, совсем маленькую трещинку, как вода в плотине, и добирается до стального тела ковша. Это беда. Это бывает редко, но бывает. За пять лет работы в цеху я был непосредственным свидетелем такой беды всего один раз.  Снаружи это выглядит так, как будто в одном месте на стенке ковша загорается безобидный бенгальский огонёк. Искры этого огонька – самый страшный сон бригадира футеровщиков. Через пару минут место краснеет, и вскоре металл начинает вытекать из ковша в совсем непредназначенном для этого месте. И с этим уже ничего нельзя поделать. Остаётся только наблюдать. Вся плавка, все 90 тонн идут в брак. Происшествие считается чрезвычайным, о нём нужно докладывать в Москву в министерство.

ЧП, свидетелем которого я был, случилось при выпуске ночной плавки. Дело было воскресным утром. В семь часов заканчивается третья смена, и я вместе с коллегами могу отправляться в душ. Ликвидировать последствия будет бригада, заступившая на первую смену. Но, любопытство берёт верх, и я задерживаюсь минут на двадцать – посмотреть, как металл уходит на засыпанный окалиной пол. Потом уже, на выходе, встречаю начальника цеха, с угрюмым видом спешащего на аварию. А за проходной вижу служебную «Волгу» главного инженера завода. Повторюсь – всё происходит рано утром в воскресенье.

Вот и ответ на вопрос. Подручный сталевара является подручным 8 часов в сутки, а начальник цеха – все 24 часа начальник. И главный инженер тоже. И с министерством будет разговаривать не каменщик, а директор завода.

Один из главных праздников в Латвии – это Лиго. Пожалуй, нигде в мире не празднуют самую короткую ночь в году с 23 на 24 июня так, как в Латвии. Костры в городских парках и по берегам рек и озёр, сыр с тмином, шашлыки и пиво рекой.

Жена замариновала тазик с шашлыками, друзья загружают в машины сумки с пивом и чурки для мангала. И тут, как в кино, раздаётся телефонный звонок. Какой-то шофёр на перекрёстке негабаритным грузом порвал троллею – контактный провод, питающий трамвай. На календаре 23 июня, на часах 19.30. Голос диспетчера скорее радостный, чем озабоченный – не ей одной встречать праздничную ночь на работе.

Убитый горем, объясняю жене, что ей придётся поехать без меня. Бедная женщина — в слёзы: как ты себе это представляешь, все с мужьями, одна я, как дура (?) И, конечно, никуда не едет.

Моё же горе на этом далеко не заканчивается. На дежурной машине объезжаю адреса энергетика и монтёров аварийной бригады. И у всех жёны, и у всех на календаре 23 июня. И все понимают, что приглашают их не через костёр прыгать. А я начальник Трамвайного управления. И не надо иметь большую фантазию, чтобы представить, какие слова, одеваясь в прихожей, они бормочут в мой адрес.

Короче говоря, первое, что я сделал, оставив руководящую работу – это убрал телефон с прикроватной тумбочки. Надо сказать, что крутой разворот в судьбе дался мне вопреки многочисленным предупреждениям (ты хорошо подумал?) неожиданно легко. У меня много недостатков, но одного недостатка – стремление к власти ради власти, вот этого упоения властью я к счастью лишён абсолютно. Меня никогда не радовали и не возносили в самомнении все эти внешние атрибуты власти: количество телефонов в кабинете, приёмная с секретаршей и телетайпом, персональная машина. К физическим нагрузкам помогло быстро адаптироваться то, что тело я всегда держал в порядке. Позабавило резкое изменение отношения ко мне некоторых знакомых.

А потом грянула перестройка, и начались какие-то мутные времена. Зарплату стали выдавать пачками в банковской упаковке, из трёх печей две были заглушены, рабочих отправляли в неоплачиваемые отпуска, завод выставили на приватизацию. И я понял, что очередной этап в моей производственной деятельности завершён. Тем более, что отработав пять лет на вредной работе, я заслужил досрочную пенсию. Если бы жива была мама, она бы сказала, что я из пролетариев подался в нэпманы.

Почему – антикварный магазин? Очевидно потому, что, сколько себя помню, меня всегда привлекали старые вещи, за каждой из которых были люди, владевшие ими, пользовавшиеся ими в повседневности, любовавшиеся ими, дарившие их свои близким. Эти вещи будят фантазию. Их приятно держать в руках, реставрировать их, возвращая им вторую жизнь. Порой с ними тяжело расставаться. Это примерно как в случае с животным – с котёнком или щенком: отдам в хорошие руки. Мне нравится продавать товар не перекупщику, а человеку, решившему стать хозяином конкретного предмета. Мне нравится иметь дело с постоянными клиентами, пусть даже с теми, которые появляются раз в год. Зачастую это коллекционеры. Об этой категории разговор особый. Короче говоря, уже 27 лет, как моё увлечение стало моей профессией.

Что интересно, ни на одном из предыдущих мест работы я так долго не задерживался. И, что ещё интересней, нигде мне так не врали, как здесь.

Приносит человек две металлические фигурки, изображающие средневековых рыцарей. Фигурки миниатюрные, высотой с полспички, судя по весу, вылиты не из бронзы, а из цинкового сплава, омеднённые. Человек объясняет, что фигурки ему достались по наследству от бабушки, и что только тяжёлое материальное положение заставляет его расстаться с ними. Он просит за них 80 латов (по тогдашнему курсу около 80 британских фунтов) и считает эту цену сильно заниженной. Я отвечаю ему, что фигурки эти были вложены в футлярчики от «Киндер-сюрпризов» и что у моего внука на полке таких с десяток. Сходимся на 80 сантимах.

Удручённая дама делится болью — мама в больнице, лекарства дорогие, срочно требуется 5 латов: «Володя, ты меня знаешь, через неделю верну». Как не помочь женщине, попавшей в трудную ситуацию, тем более, что я её действительно знаю – вернёт. Через пару часов появляется снова – раскрасневшаяся и весёлая: «Вовчик, добавь пару латов. Не хватило». Ну как устоять перед феминой в два раза моложе тебя, которая называет тебя Вовчиком! Принимая во внимание, что лекарства и в самом деле дорогие.

Звонок по телефону: «Эсэсовская фуражка интересует?» «Интересует». «Щас буду, готовьте деньги. Только учтите, дёшево не отдам». Что-то подсказывает мне, что больших трат удастся избежать. Предчувствие меня не обманывает. Запыхавшийся клиент с  предосторожностями, объяснимыми при обращении с раритетом, извлекает из пакета чёрную флотскую мичманку  с дыркой от содранной кокарды. Мичманку я бы взял, но только в комплекте с кокардой и шнуром. Хозяин раритета вздыхает и извлекает из кармана  и шнур, и кокарду с якорем и звездой.

Ещё эпизод. Клиент, как говорится, со следами многочисленных пороков на лице собрался навестить родню, живущую где-то на хуторе. По его словам, во время войны на этом хуторе располагался штаб немецкого артдивизиона, и до сих пор и дом, и хозяйственные постройки ну просто набиты амуницией и невручёнными наградами Рейха. Одна беда – нет денег на дорогу. Полтора евро туда и столько же обратно помогут ему сделать меня сказочно богатым: «Отдам так, мне всё равно не надо». Смотрю в окно и вижу, как клиент уносит три моих евро в винный магазин напротив.

Здесь, видимо, нужно дать небольшую историческую справку. Дело в том, что в  Лиепаю в ходе Великой Отечественной Войны советские войска вошли позже, чем в Берлин, чему виной был хорошо укреплённый район в Курземе, который обороняла 250-тысяная группировка немецких войск. Этот район вошёл в историю Второй мировой войны как Курляндский котёл (Kurland Kessel). Бои здесь продолжались и после 9 мая.

Так что, клиент знал, о чём говорит. В самом деле, крупные, по латвийским меркам, города Вентспилс и Лиепая, и небольшие городки, и отдельные хутора использовались немцами как опорные пункты обороны, где располагались войсковые части, аэродромы, ремонтные мастерские, штабы и госпитали. И если в городах за прошедшие с тех пор десятилетия всё давно вычищено, сожжено, погребено и переплавлено, то в сельской местности – в колодцах, сараях, подвалах, на чердаках ещё много чего сохранилось, и даже порой в идеальном состоянии. По той же причине Курземе считается раем для людей, увлечение которых стало повальным. Я имею в виду владельцев металлодетекторов, или, как их зовут в народе,- копателей. Спектр их находок очень широк: от пуговиц, спиртовок, фляжек, штыков – до танков и самолётов. Тут уж кому как повезёт.

Не секрет, что многих любителей старины интересует период в истории Германии с 1933 по 1945 год, или, как его назвали сами немцы – «Третий Рейх». Причём интересует людей, совершенно не обязательно симпатизирующих нацизму. Это коллекционеры оружия и наград, амуниции и униформы, документов и фотографий, денежных знаков, печатных изданий, посуды, предметов «окопного» творчества и много чего другого.

Надо сказать, немцы в ходе войны уделяли внимание не только обеспечению сражающихся войск оружием. Солдаты были очень неплохо экипированы в бытовом плане. Если наш солдат свои нехитрые пожитки носил в брезентовом мешке – «сидоре», который завязывался лямками, то у немецкого солдата был непромокаемый ранец из телячьей кожи мехом наружу, жёсткий, как чемодан. Противогаз помещался в стальной гофрированный футляр, предохраняющий резиновую маску от случайных повреждений. Если у нашего солдата на чёрный день имелся запас ржаных сухарей, то у немца наряду с теми же сухарями  была пара консервных банок, секрет которых заключался в следующем: бросив такую банку на десять минут в кипяток, солдат получал свежую булку, словно только из пекарни. Мама, окончившая войну в Лиепае, ещё с год после войны лакомилась с подружкой этим трофейным чудом. Офицерские столовые комплектовались белой фаянсовой посудой со знаками по родам войск. Чего у немцев не было, так это валенок и тулупов.

Что характерно, абсолютно всё, выпускавшееся  промышленностью Третьего рейха клеймилось имперским орлом со свастикой. Сегодня всё это относится к военному антиквариату, входит в сферу интересов серьёзных коллекционеров, и порой стоит немалых денег. Один из постоянных клиентов моего магазина коллекционирует полевые столовые наборы Вермахта, в каждый из которых входят консервный нож с крепящейся к нему ложкой. Есть наборы, включающие в себя ещё и вилку или даже вилку с ножом. Так вот, его коллекция состоит из более чем ста таких наборов, отличающихся формой, металлом, фирмой-производителем, временем выпуска, способом крепления и является одной из самых полных в мире(!)

 

Глава 4

 

Я коммунист, член КПСС – Коммунистической Партии Советского Союза. Вступил в партию будучи молодым рабочим в 1970 году, вступил, полностью разделяя коммунистическую идеологию. Я вам больше скажу: годы, прожитые при капитализме, только укрепили меня во мнении, что будущее цивилизации — за социализмом, а уж когда и каким путём человечество придёт к нему, одному Богу известно. Так что партбилет свой я в слезах раскаяния не рвал, а лежит он в коробке вместе с дипломом инженера, военным билетом офицера запаса и трудовой книжкой.

Кстати. Соседка, которая во время развала Союза работала в винном отделе гастронома, рассказала историю, приключившуюся с ней в ту пору. Пошла она в департамент менять паспорт и стала свидетелем скандала. Шум устроил один из её постоянных клиентов, с которого истребовали штраф за утерю паспорта. Клиент возмущался и, отказываясь платить, кричал, что ненавистный документ с изображением серпа и молота сжёг во время ночных бдений на баррикадах. «Это тот, который у меня под прилавком лежит?- поинтересовалась продавщица,- ты когда его выкупишь, революционер?»

Любую революцию, включая поющую, задумывают романтики, делают фанатики, а пользуются её плодами негодяи. Я не знаю, кто автор этого изречения, но будучи непосредственным свидетелем событий тридцатилетней давности, могу полностью с ним согласиться.

Однако мы отвлеклись.

Где-то в середине 70-х это было – вызвали меня в Горком, так в просторечии назывался Городской Комитет Компартии Латвии, и предложили общественную нагрузку: должность внештатного инструктора промышленно-транспортного отдела. Я согласился и попал, таким образом, в номенклатуру Горкома. «Номенклатура» — с латыни это слово переводится как «перечень» или «список имён».

Для тех, кто не в курсе. В годы советской власти вопросы подбора и назначения руководящих кадров находились в руках компартии, как, впрочем, и все остальные вопросы. Одно из самых известных сталинских изречений – «Кадры решают всё». Вот список руководящих кадров и был номенклатурой. Номенклатура была многоступенчатой: от номенклатуры Политбюро – фактически высшего органа управления государством и номенклатуры Центральных Комитетов компартий республик — до номенклатуры Горкомов, в которую как раз и входили директора городских предприятий и учреждений, а также кандидаты на эти должности.

Почему я попал в поле зрения Горкома? Думаю, потому, что отвечал основным критериям отбора: был членом партии, получил диплом инженера, отслужил срочную службу и принял воинскую присягу, работал старшим мастером выпускающего цеха солидного завода, был женат, молод, весел и хорош собой. Кроме того, в порочащих связях замечен не был, то есть, соответствовал требованиям «Морального кодекса строителя коммунизма» — официального, между прочим, документа, очень близкого по духу и содержанию к библейским десяти заповедям.

Вот. И одно из первых заданий, которое я получил в качестве внештатного инструктора, было – в составе комиссии из трёх, кажется, человек разобраться в причинах неурядиц местного Трамвайного Управления. Председатель комиссии – штатный инструктор Горкома, видимо, решил, что ворошить графики и лазить по смотровым ямам трамвайного депо – не царское дело. Женщина – экономист, третий член комиссии, была обременена своими заботами и не скрывала этого: «Вот моё заключение. Справку подпишу в любое время». И как-то получилось, что разбираться в неурядицах пришлось мне, горемыке безотказному. Результатом чего стала справка в несколько страниц, составленная по форме, указанной председателем, и подписанная всеми членами комиссии.

Прошло какое-то время – месяц или более того, я и помнить забыл о том приключении, как получаю приглашение к заведующему промышленно-транспортным отделом Горкома. «Мы оценили проделанную вами работу. Справка, составленная комиссией, в которую вы входили, помогла нам принять организационные решения. Предложения, сделанные комиссией, признаны нами заслуживающими внимания. Вы разобрались в непростой ситуации, вам и карты в руки». «То есть?» «Городской комитет предлагает вам возглавить Трамвайное управление. Через два дня жду вас с ответом».

Когда за мной закрылись тяжёлые учрежденческие двери, я минут пять торчал посреди тротуара, пихаемый раздражёнными прохожими, и не мог сообразить, в какую сторону мне идти.

Спокойной жизни новое место работы не обещало. Но и, работая на заводе, я порой приходил домой только переночевать. Оклад увеличивался со 140 – до 165 рублей в месяц. На заводе, проживая в общежитии, я числился в льготной очереди на получение квартиры как молодой специалист и мог рассчитывать максимум на «двушку» и не раньше, чем через 5 лет. Конечно, я понимал, что директоры в общагах не живут, но понимал и другое: сорвавшись с этого места и не справившись на новом, я вообще останусь у разбитого корыта. Тем более, что никаких гарантий на этот счёт от своего нового руководителя – председателя горисполкома (мэра) я не получил. И его тоже можно было понять: о каких гарантиях человеку, которого он впервые видит, может идти речь?- а ну как я тут наломаю таких дров, каких не наломал знаменитый в Лиепае ураган, ударивший по городу, а в том числе и по трамвайному хозяйству в 1967 году.

Семейный совет ясности не добавил, придя после долгого обсуждения всех возможных вариантов к  неутешительному для меня выводу: «Тебе решать».

Я и решил, а правильнее будет сказать – решился.

Историческая справка. Электрический трамвай в городе Либава был пущен в 1899 году одним из первых в России и первым в Прибалтике. Он соединил город с Военным портом. В разные годы количество маршрутов доходило до 4-х. В 1966 году Лиепайский трамвай перевёз рекордное количество пассажиров – 14 миллионов 442 тысячи 900 человек.

На момент моего появления здесь в качестве начальника в 1976 году остался один маршрут, который обслуживался трамваями вагоностроительного завода Гота (ГДР). Длина маршрута составляла 7км или около 15км общей протяжённости рельсовых путей узкой колеи (1000мм). Штатное расписание включало, чтобы не соврать, около 80-ти человек. Для обеспечения нормального обслуживания горожан достаточно было выхода на линию 9-ти трамваев в часы пик и 7-ми в остальное время и в выходные дни. Помню, я тогда подумал, что руковожу предприятием, достойным Книги рекордов Гиннеса, как самое маленькое, если не сказать — крошечное трамвайное предприятие в мире.

Поработав несколько дней в составе той самой горкомовской комиссии, я не мог не увидеть, что проблем здесь хватает, но, как оказалось, я не оценил масштабов разрухи — иного слова положение вещей не заслуживало. Подвижной состав был настолько изношен, что по большей части названию своему не соответствовал, на маршрут выходили от 3 до 5 вагонов. Рельсовый путь на значительном участке был одноколейным. Трамваи либо стояли на разъезде, ожидая проезда встречного, либо, встретившись на одной колее, начинали пятиться, озлобляя опаздывающих пассажиров. Стрелочные переводы работали на последней стадии износа. Штат ремонтной бригады депо был укомплектован чуть больше чем наполовину.

Но, будет справедливо отдать должное и моему предшественнику за проделанное, главное из которого – реконструкция электросилового оборудования. Незадолго до моего прихода была построена, оборудована и запущена в строй новая тяговая подстанция.

Кто не в курсе. Так как трамвай питается постоянным током, то вблизи линии размещается тяговая подстанция, которая получает из сети переменный ток высокого напряжения и преобразует его в постоянный с напряжением 600 вольт, подающийся в контактную сеть. Новая подстанция сменила ту, в которой использовались ещё довоенные ртутные выпрямители.

Первый рабочий день на новом месте начался с приезда корреспондента городской газеты, который запечатлел мою физиономию на фоне трамвая для рубрики «Новые назначения», сказал мне, что я самый молодой директор в городе, поздравил и уехал.

Мало того, что я оказался самым молодым директором, я ещё и выглядел значительно моложе своих лет. Где-то до сорока отсутствие «солидности» меня неимоверно огорчало. Нам с женой и теперь нашего возраста не дают, но сегодня этот факт, надо признаться, уже не печалит.

Когда мы получили квартиру и вселились в новый дом, дело было в субботу, во всём доме царило какое-то радостное, если не сказать, истерически-радостное возбуждение: соседи знакомились друг с другом, помогали затаскивать мебель, выявляли недоделки строителей. Для устранения этих недоделок работала бригада сдатчиков: сантехник, электрик, плотник, газовщик. Жители должны были подписать акт об отсутствии претензий. Ну вот, жена моет окна, я отскабливаю от кафеля краску, звонок в дверь. Бежим открывать. На пороге стоит администратор с папкой. Он смотрит на нас поверх очков и произносит фразу, которую я отчётливо помню и дословно воспроизвожу здесь спустя 40 лет. Он спрашивает: «Взрослые дома есть?»

Ну?

И вот я, весь такой директор, обхожу вверенное предприятие и знакомлюсь с коллективом на рабочих местах: с утра с администрацией, во время пересменки со службой движения, после обеда с рабочими депо: слесарями, сварщиками, электриками, столярами. И если до этого всё шло, как говорится, по протоколу: я — несколько слов о себе, работники — о себе и своих насущных вопросах, то здесь, в депо, диалог обрывается, можно сказать, не начавшись. Я вижу, что мои подчинённые, стоящие вдоль верстаков, пьяны, а некоторые буквально лыка не вяжут и, видимо, ощущая полную безнаказанность, даже не пытаются этого скрыть. Кто-то бормочет по-латышски: «Пусть этот сопляк (šmurgulis) сначала за бутылкой сбегает».

Поставлена руководить этим коллективом мастер депо – тихая женщина средних лет в рабочем халате. Я вопросительно смотрю на неё, она – виновато на меня. Ситуация, да? Откуда у моих визави чувство безнаказанности, я понял сразу: «Ну что ты нам сделаешь? Выговор объявишь? Так мы в этих выговорах, как собаки в блохах. Премии лишишь? Так мы и так её полгода не видели. Уволишь? А кто завтра под трамвай полезет?»

Я знаю, нехватка слесарей и электриков который год в депо хроническая. Но и оставить всё как есть, сделать вид, что ничего не вижу, продолжить собрание тоже нельзя. Иначе, через пару дней я и в самом деле буду бегать им за бутылкой.

Тут ещё вот что. Мне довольно долго мешало выполнять административные обязанности — необходимость делать замечания работникам, которые могли быть гораздо старше меня по возрасту, а иногда и в отцы годились.

Короче говоря, обхожу эту нестройную ухмыляющуюся шеренгу и прошу мастера записать в блокнот фамилии нескольких персонажей. После чего объявляю, что им в рабочем табеле за сегодняшний день ставится прогул (а это дневной заработок), и что им даётся полчаса для того, чтобы покинуть предприятие. Если по истечении этого времени я обнаружу их на территории, то вызову наряд милиции и отправлю всех неподчинившихся в вытрезвитель (а эта услуга платная и недешёвая).

Более того, завтра по приходу на работу прошу их не переодеваться, а трезвыми явиться на заседание профкома – профсоюзного комитета. Тут дело в том, что согласно КЗОТу (кодексу законов о труде) решение администрации об увольнении работника должно было быть обязательно согласовано с профсоюзом, и все присутствующие это знают. Таким образом, приглашение на профком ничего хорошего приглашённому не сулит, что враз меняет выражение некоторых лиц с глумливого на растерянное.

Сразу скажу, что решением того заседания один электрик был уволен с записью в трудовую книжку «за прогул», что значительно снижало его шансы устроиться на достойную работу в дальнейшем, а два слесаря оставлены условно до первого нарушения.

Нехватка кадров была решена с помощью Горкома, который со своей стороны обязался на первых порах всячески мне содействовать. Несколько толковых специалистов были временно откомандированы со своих предприятий в Трамвайное Управление, что позволило снять остроту вопроса, хотя окончательно его решить так и не удалось, о причинах — ниже.

Ещё в тот памятный день был звонок из Риги. Представитель мотор-музея сказал, что до него дошли слухи о наличии в автопарке Лиепайского Трамвайного Управления пожарной машины, произведённой то ли в Швеции, то ли в Германии в 19 веке, правда ли это? Я крайне заинтересовался вопросом и попросил его перезвонить через полчаса. Оказалось, да, стояла какая-то развалюха на заднем дворе, но пару месяцев назад была сдана на металлолом.

Интересная закономерность. Любая вещь, используемая человеком в быту, или на производстве, или в военном деле со временем устаревает. Устаревает физически или в силу прогресса – морально. И её меняют на новую – более удобную, более производительную, более красивую или модную. А старую за ненадобностью выбрасывают, не подозревая, что пройдёт какое-то время и ей, как раритету, просто не будет цены. Причём, это касается абсолютно любой вещи. Просто для одной, чтобы взлететь в цене, достаточно десяти лет, а для другой и ста мало.

Тут недавно на одном закрывшемся предприятии освобождали помещение для новых нужд. Помещение использовалось как склад, где хранились… Нет, не хранились, а были свалены старые телефоны, пишущие машинки, копировальные аппараты и прочая оргтехника. Вся рухлядь была безжалостно вывезена на свалку. Оказалось, что среди этого хлама было несколько первых допотопных компьютеров, память которых уступает самому примитивному современному мобильнику во много раз. И за каждый из которых коллекционеры сегодня готовы отдать десять айфонов. Да что там говорить, уже стали редкостью телефоны, которыми щеголяли солидные мэны в двубортных красных пиджаках. Кто помнит — аппараты размером с кирпич, телескопические антенны которых можно было небрежно вытащить зубами, как это делал Джон Траволта в фильме «Криминальное чтиво».

В умении определить ценность предмета, прожившего долгую жизнь, и заключается разница между старьёвщиком и антикваром. Настоящие мемуары названы мной «Записки антикварщика». В принципе, такого слова – «антикварщик» в русском языке нет, хотя каждый понимает, о чём идёт речь. Назвать себя старьёвщиком показалось мне унизительным, да это и не соответствовало бы истине. Назваться антикваром я постеснялся — не позволила присущая мне интеллигентность а, главное, — скромность. Таким образом,  было выбрано нечто среднее, хотя и безграмотное – «антикварщик».

Да, а закончился тот мой первый рабочий день на новом месте приёмом посетителей «по личным вопросам». У каждого директора в расписании обязательно раз в месяц должен был быть такой приём. Первой записавшейся оказалась этакая чеховская старушка – «женщина слабая, беззащитная», которая, как оказалось, жила напротив выезда из трамвайного парка, и которой выходящие рано утром на маршрут трамваи мешали спать.  Ровно в пять открывается дверь. Возникшая в проёме пожилая дама растерянно оглядывает кабинет и спрашивает у меня: «А где директор?»

 

Глава 5

 

Лиепайское Трамвайное Управление имело в советские времена, не знаю, как сейчас, двойное подчинение. Оперативно оно подчинялось Коммунальному отделу Лиепайского горисполкома (мэрии) а административно – Министерству Коммунального Хозяйства Латвийской ССР, которое располагалось в самом центре Старой Риги – на Домской площади. Через него шло обеспечение материалами, техникой, запчастями, утверждалось штатное расписание и прочее. И меня в качестве директора обязательно должно было утвердить министерство на расширенной коллегии – так называлось собрание руководителей управлений министерства и руководителей всех предприятий Минкомхоза республики.

Понятно, что такой представительный кворум собирался не ради моей скромной персоны. Просто одним из пунктов повестки дня очередной коллегии числился вопрос «Утверждения». Вопрос этот был, с одной стороны, формальным, а с другой стороны – достаточно полезным, поскольку позволял познакомиться разом и с начальством и с коллегами.

Перед началом мероприятия меня принял министр – пожилой добродушный человек небольшого роста, такой уютный дедушка. Он порасспросил меня о том о сём: где я учился, кем работал и тому подобное. Между делом сказал, что мы с ним некоторым образом коллеги, поскольку он по профессии железнодорожник, то есть представитель рельсового транспорта. Тут и я вспомнил, что мой двоюродный дед…

Интересно, а есть в русском языке наряду со всеми этими загадочными шуринами, деверями, золовками  такое понятие – двоюродный дед? Есть внучатый племянник, это я слышал. Но если я ему – внучатый племянник, то кто он мне? Короче говоря — брат моего деда.

Так вот, он тоже железнодорожник. В чине генерала руководит одним из управлений союзного Министерства Путей Сообщения в Москве. Как фамилия?- спрашивает министр. Называю девичью фамилию мамы. Федя? Да,- отвечаю,- Фёдор Петрович. И оказывается, что они однокашники — вместе заканчивали институт. В заключение разговора он просит меня передать деду привет.

Правду говорят — мир тесен.

С дядей Федей связана была ещё одна интересная история, о которой я тоже расскажу, если не забуду.

А что касается затронутой темы родни, то редкий человек не запутается в хитросплетениях своего генеалогического древа. Хотя, какое там древо! У современного человека, как правило, вся информация о предках обрывается на дедушке – бабушке. «Прадед? Ну да, вроде был такой. Говорят, работал не то токарем, не то пекарем, не знаю». В общем, не графья.

Я вырос без бабушек – дедушек, увы. Мамины родители умерли рано, оставив своих троих детей сиротами. Из папиных – на момент моего появления на свет была жива бабушка, которая не дожила до моего трёхлетия и которую я не помню. Но, которой обязан своим именем. Властная была женщина: «Ещё чего удумали! Игорёк – уголёк. Никаких Игорьков! Володюшка!» Из новгородских крестьян, полуграмотная, она жила после войны у дочки в Лиепае на четвёртом этаже дома старой постройки. Напротив окон стояли деревянные столбы городского освещения с натянутыми между ними проводами. Моя бабушка закидывала на эти провода проволоку и в обход счётчика напрямую подключала электроплитку. Не думаю, что она была знакома с основными постулатами теории электрических цепей, но подключалась в полном соответствии с ними.

Интересное дело. При всех строгостях советских законов во все времена в народе абсолютно не считалось зазорным стибрить что-нибудь у государства, всё равно – что: банку краски, горсть гвоздей или вот – электричество. Я и сам, грешным делом, если в хозяйстве нужны были несколько шурупов, спокойно приносил их с завода. Видимо, сказывалась дурная наследственность. Вот так и растащили мы свой социализм по домам, гаражам да сараям.

Ещё с ней, с моей бабушкой, приключилась такая история. Поехала она как-то в соседнюю Литву на базар, дело было, рассказывают, в 1951 году. И сразу по пересечении достаточно условной тогда границы, уже на территории Литвы, их автобус остановили вооружённые «лесные братья» — банда литовских националистов. Они вошли в салон, вывели двоих пассажиров из автобуса и тут же, на глазах остальных их расстреляли. Автобус отпустили.

Помню хороший советский фильм, снятый на эту тему на Вильнюсской киностудии режиссёром Жалакявичюсом. Называется «Никто не хотел умирать». Какие фильмы снимались в Союзе! «Они сражались за родину», «Белорусский вокзал», «Иди и смотри»… Сравнивать их с голливудскими – всё равно, что сравнивать родниковую воду с кока-колой. Ну как можно смотреть фильм «Иди и смотри» и жрать попкорн?

С предками по маминой линии связана одна романтическая история. В моём альбоме есть фотография, на которой старик с седыми усищами держит на коленях девочку и мальчика. Девочка – моя мама, а старик – её дед, мой прадед. Он работал на железной дороге машинистом паровоза. А в жёны взял дочку фабриканта – владельца белошвейных фабрик. Безусловно, её родители были против мезальянса. Строптивая дочь ослушалась их и была отлучена от семьи и от наследства. К сожалению, история умалчивает о подробностях, о том, как два человека разных сословий могли найти друг друга, на какой дискотеке встретились они взглядами.

С деда машиниста повелась семейная традиция — связывать судьбу с железной дорогой. Мама окончила железнодорожный техникум, а во время войны служила на специальном поезде, который в начале войны, при отступлении наших войск, разрушал пути, а потом, во время наступления, восстанавливал их.

Дело в том, что разрушение железнодорожных путей с помощью подрыва – процесс затратный как в смысле времени, так и в смысле применения взрывчатых веществ. К тому же, полотно, разрушенное взрывом, сравнительно быстро восстанавливается. Поезд, о котором идёт речь, составлялся из пассажирского вагона, служившего общежитием бригады, а также технического и штабного вагонов. Локомотивом служил тяжёлый паровоз. К нему крепилось специальное устройство в виде петли, которое заводилось под оба рельса. При движении паровоза рельсы за ним закручивались штопором, и о вторичном использовании их не могло быть речи, а шпалы ломались и годились разве что на дрова.

Этим поездом опровергалась известная пословица – «Ломать – не строить». Оказывается, ломать тоже надо с умом, особенно, если ломать хорошо, на совесть.

Окончание войны застало маму в самом сердце «Курляндского котла», в Лиепае. Она была направлена на работу на ПВРЗ – Паровозо-вагонно-ремонтный завод, вышла замуж за моего папу – легкомысленного шофёра скорой помощи и вскоре родила ему сына, потеряв при этом много крови и едва оставшись живой. Декретный отпуск в те годы состоял из 63-х дней, по истечении которых мама была вынуждена выйти на работу, а со мной возилась в качестве няньки неработающая соседка пенсионерка. В оговоренное время она приносила меня к маме на работу, где та в укромном уголке кормила меня грудью.

Звание «Железнодорожник» считалось тогда престижным. На стене нашей школы висела вывеска «Лиепайская железнодорожная школа №9». В городе была железнодорожная больница с поликлиникой, где работали лучшие врачи. Торговым каналом наш город делится на «старую» и «новую» Лиепаю. Так вот, клуб железнодорожников был центром культурной жизни Новой Лиепаи.  В День железнодорожника в городском парке устраивались массовые мероприятия с выставкой, концертом и с буфетами, играл духовой оркестр. Каким образом в Советском Союзе профессия железнодорожника стала привилегированной?

Разруха, царившая в России после гражданской войны, не обошла стороной и железнодорожное хозяйство. Расписание движения носило условный, чисто символический характер. Вести о частых крушениях поездов с многочисленными жертвами никого не удивляли.

В России с её немыслимыми пространствами, где железнодорожное сообщение было основополагающим фактором экономики, такое положение дел было неприемлемым. Но оно было таким. Было, пока руководить отраслью Сталин не поставил «железного наркома» — Лазаря Моисеевича Кагановича. Близкий сподвижник вождя, он значительно повысил заработки железнодорожников, поставил под погоны служащих НКПС (Народного Комиссариата Путей Сообщения) и ввёл строжайшую воинскую дисциплину. Об опоздании поезда на пять минут в любой точке СССР докладывалось ему лично. Диспетчер, по вине которого происходило крушение, приговаривался к высшей мере наказания – расстрелу. Пьяный стрелочник отправлялся валить лес на Колыму. Из довоенных настенных громкоговорителей звучала песня:

Клянёмся тебе, наш родной Каганович,

Что будем везде и всегда

Готовиться к бою и без перебоя

Водить по стране поезда.

Каганович ввёл в строй первую очередь Московского метрополитена, впрочем, другого же и не было. Каганович в первые месяцы войны в немыслимо короткие сроки перебросил ведущие заводы тяжёлой промышленности за Урал. Сегодня даже представить невозможно всего масштаба организационных проблем, которые решались хозяйственниками тех лет. Каганович был инициатором  зачастую необоснованных репрессий, в чём сознавался сам. Он умер в 1991 году, успев увидеть развал Советского Союза.

У дяди Феди дома был обрамленный портрет Кагановича, снятый им со стены кабинета в период хрущёвсого разоблачения культа личности. Там же я видел фотографию самого дяди Феди в парадном генеральском мундире с погонами, лампасами и с кортиком на металлизированном белом поясе.

Между прочим, такой кортик на антикварном рынке сегодня считается раритетом и, если, скажем, цена обычного кортика ВМФ колеблется вокруг 300 евро в зависимости от времени изготовления, комплектации и состояния, то цены на ЖД кортик не существует, её вы не найдёте в каталогах, её вам не назовёт ни один аукционист. Такая вещь стоит ровно столько, сколько за неё в данный момент готов заплатить конкретный коллекционер.

Надо сказать, коллекционирование холодного оружия весьма распространено. Но тема эта настолько обширна, даже безбрежна, что серьёзный коллекционер на каком-то этапе своего увлечения обязательно поставит себя в определённые границы и будет собирать только, допустим, штыки, или только кинжалы 3-го рейха, или шпаги гражданских чиновников царской России, или вот советские кортики.

Вообще, откуда у человека возникает желание что-то собирать, копить, систематизировать накопленное, испытывать удовольствие, перебирая в большинстве своём абсолютно бесполезные в обиходе предметы? На каком этапе эволюции обрёл Homo Sapiens тягу к  такому странному занятию?

Один мой знакомый, живущий в частном доме, закрывал калитку с помощью кусочка алюминиевой проволоки, свёрнутого в виде «восьмёрки». Одно кольцо «восьмёрки» он надевал на вертикальную стойку калитки, а другой – на параллельную ей стойку ограды, что предохраняло калитку от случайного раскрытия. И вот как-то утром, уходя на работу, он обнаружил пропажу «восьмёрки». Не придав этому никакого значения, он свернул из той же проволоки новую. Пропала и эта. За неполный месяц он изготовил около десятка этих нехитрых приспособлений, пока ему это не надоело, и он приладил к калитке обычную щеколду. Приладил и забыл о недоразумении. А вспомнил о нём, когда спилили старую берёзу, растущую на улице у дома. В ветвях берёзы было свито воронье гнездо, где и обнаружились все пропавшие «восьмёрки». Ворона собрала оригинальную коллекцию, уникальность которой заключалась в том, что такой не было ни у одного человека в мире. Стало быть, страсть к собирательству характерна не только людям. Рассказывают, что этим грешат ещё и крысы, в чьих норах, а также в беличьих дуплах находили подборки самых неожиданных предметов.

А что касается людей, то за годы работы в антикварном магазине, посещений блошиных рынков, салонов и аукционов я вывел следующую закономерность: в 95% случаев эта болезнь поражает мужчин. Женщины по натуре более практичны. Их трудно заинтересовать вещью, которую не положишь в суп или не наденешь на себя. И по большому счёту они правы.

А становятся коллекционерами примерно так.

Вот достался внуку от деда офицера кортик. В анекдоте, рассказанном Путиным, мальчик поменял кортик на красивые часы. В нашем случае парень кортиком дорожил, он вынимал его из ножен, любовался им (любое оружие обладает непонятной притягательной силой), и в разговоре с приятелем, скажем, мальчиком из Путинского анекдота, узнал, что у того тоже есть кортик. И вот у них происходит обмен. У первого мальчика теперь два кортика. Заметим, два бесполезных кортика, которыми даже хлеба не отрежешь, поскольку кортик – оружие не режущее, а колющее, задуманное в далёкие времена для абордажного боя. А у второго мальчика очень даже полезные наручные часы, взглянув на которые, можно определить точное время, а ещё произвести впечатление на знакомую девушку.

Чтобы не перепутать, какой из двух одинаковых кортиков дедушкин, мальчик решает нанести на него какую-нибудь пометку. Он присматривает место для пометки и обнаруживает, что кортики, оказывается, не одинаковые. На клинке дедушкиного стоит клеймо «ЗИК», а на втором – «Булат», на устье ножен дедова кортика изображение якоря и парусника, а на другом – звезды и Кремля, рукоятки заметно отличаются по цвету, а гарды – по размеру. Парень залезает в интернет и выясняет, что дедушкин кортик флотский, а второй – общевойсковой. И ещё выясняет, что существует третий тип – авиационный, на ножнах которого изображены два летящих истребителя. И которого у него, увы, нет.

Всё! С этого момента у мальчика легко диагностируются симптомы заражения вирусом коллекционирования. Он будет ходить по антикварным магазинам, станет своим человеком на слётах коллекционеров, будет часами просиживать в интернете и, наконец, накопив требуемую сумму, удовлетворённо положит к двум кортикам третий, недостающий.

Если кто-то думает, что на этом мальчик обретёт покой, то он глубоко заблуждается. За время поиска авиационного кортика он основательно погрузился в тему. Но сказано: «Умножающий знания умножает скорбь». Наш коллекционер понял, что у него нет кортика без фиксирующей клинок в ножнах кнопки, кортика с чёрной деревянной рукоятью, нет кортика 20-х годов РККФ (Рабоче-Крестьянского Красного Флота), речфлота, кортика времён войны, генеральского варианта армейского кортика, редчайшего железнодорожного кортика и абсолютного раритета – кортика НКИД (Народного Комиссариата Иностранных Дел), так называемого «дипломата» и много, много каких ещё.

Про амуницию разговор особый. Не счесть вариантов поясов с подвесами: обычные узкие, муаровые, широкие парадные, генеральские, с простыми пряжками, с пряжками в виде якорей, гербов, львиных морд «добрых» и «злых», литых и штампованных…

Одним словом, хобби на всю оставшуюся жизнь, которое хорошо, если будет кому продолжить. Но, болезнь эта не передаётся по наследству. И вполне возможно, что наследник, при полном безразличии к собранию, не представляя его ценности, с радостью отдаст бесполезную коллекцию в обмен на полезную автомашину, да и разобьёт её на следующий день. Ну и чёрт с ней.

 

Глава 6

 

Я думаю, каждый человек, живший при социализме, согласится со мной, что в бытовом плане самой характерной чертой этого общественно-политического строя был дефицит. Дефицит и сопутствующие ему очереди.

Нельзя сказать, что людям нечего было надеть, или не на чем спать, или нечего есть. Не голодали. Но, скажем, вспоминая студенческую практику в Челябинске в 1972 году, на ум приходит такой случай. Гуляли мы с женой по городу и заглянули в магазин под роскошной вывеской «Салон мебели», занимавший первый этаж многоэтажного дома. Зашли и увидели, что весь ассортимент предлагаемой салоном мебели составляют поставленные на попа десятки панцирных сеток односпальных коек, выкрашенных в весёленький васильковый цвет, таких же, на которых мы спали у себя в студенческой общаге.

Мы работали в корпусе топливной аппаратуры ЧТЗ (Челябинского Тракторного Завода). Женщины из бригады, в которую определили мою жену, увидев, что она повязала голову косынкой из люрекса, восприняли её поступок как святотатство. Бригадирша взмолилась косынку продать. Жена ей косынку подарила. Получив, впрочем, взамен ситцевую.

В Прибалтике в ту пору ситуация в розничной торговле была несравненно лучше. Но, всё равно, спрос на хорошие вещи превышал предложение. Итальянские женские сапоги, финские обои, немецкий стиральный порошок, югославскую консервированную ветчину нельзя было купить, можно было только «достать». Аркадий Райкин был прав – самым уважаемым человеком был товаровед обувного отдела. Отечественная продукция наводила тоску. Никогда не забуду сомкнутые ряды зимних мужских пальто на третьем этаже универмага. В таких на трибуне мавзолея стояли во время ноябрьской демонстрации пожилые члены политбюро. Совершенно неподъёмного веса, неброской расцветки, украшенные каракулевыми воротниками, эти изделия, судя по этикеткам, выпускались предприятиями лёгкой промышленности. Зябнущие молодые люди, глядя на них,  в лёгкость той промышленности верить отказывались. И предпочитали зябнуть.

Когда мы получили квартиру, она с год отзывалась гулкой пустотой. Я, переделав популярную тогда песню, напевал: «По трёхкомнатной квартире шёл я молча…» За ГДРовским столовым гарнитуром я стоял в очереди несколько дней. Впрочем, стоял условно. Та очередь была зафиксирована на бумажке. Это было что-то вроде тайного рыцарского ордена, члены которого отмечались дважды в сутки. Неявившиеся на перекличку, безжалостно переносились в хвост очереди. Сегодня, встретившись где-нибудь случайно, мы здороваемся.

Да что я про сапоги да гарнитуры! Дефицит был во всём. Дефицит гостиничных номеров – в любом городе получить номер в гостинице было сопряжено с неимоверными трудностями. Дефицит рабочей силы – последняя страница любой городской газеты ломилась от объявлений: «Требуются повара, медсёстры, сантехники, технологи, шофера, воспитательницы, инструкторы, снабженцы, педагоги, диспетчеры, крановщики…»

В Лиепайском Трамвайном управлении на момент моего появления было три главные проблемы. И все три были связаны с дефицитом.

Первый. Дефицит рабочей силы в ремонтной и путевой бригадах. Как было сказано выше, частично остроту  этого вопроса удалось снять в первые месяцы работы. Окончательно – так и не удалось. О причинах – ниже.

Второй. Дефицит подвижного состава. Парк остро нуждался в обновлении. Первый вагон чехословацкого производства взамен отслуживших немецких «Гота» мы получили уже в 1976 году по железной дороге. Платформу с новеньким, пахнущим свежей краской трамваем, поставили там, где трамвайные рельсы удалось максимально близко, практически вплотную, подтянуть к железнодорожному пути. С получением новых трамваев сразу возник целый комплекс проблем, связанных с их эксплуатацией и обслуживанием. Но самой первой проблемой оказалась разгрузка. Нужно было снять трамвай с платформы и поставить его на рельсы. Затягивать с разгрузкой было никак нельзя – простой ж/д вагонов фиксировался до минут и обходился очень дорого. С краном большой грузоподъёмности удалось договориться сразу. Такой был у железнодорожников, и они готовы были предоставить его по первому требованию. Но этого было мало. Для аккуратной строповки, исключающей повреждение драгоценного 16-тонного груза цепями крана, необходимы были поперечные балки, которые надлежало завести под трамвай снизу и траверса, которая располагалась сверху. Ни того ни другого подходящих размеров на предприятиях города найти не удалось. И то и другое  мы сконструировали и изготовили за ночь. Пожалуй, это было первый и единственный раз, когда мне пригодились знания, полученные  в институте.

Ещё об одном эпизоде, связанном с перегрузкой трамвая, следует рассказать особо. Дело было летом 1981 года. По предварительному звонку появились у меня в кабинете два человека. Первый, постарше, представился Марком Борисовичем Рысом, второй, помоложе – Юрием Михайловичем Романенко. Первый — солидный мэн в дорогом костюме, был директором картины киностудии им. Горького, второй – долговязый парень в джинсе, его замом. Они собрались привезти в Лиепаю съёмочную группу под руководством режиссёра Владимира Грамматикова, который готовился к съёмкам детского фильма по повести Льва Давыдычева «Руки вверх».

— Очень приятно,- говорю,  чем я могу быть вам полезен?

— Дело в том,- отвечает гость постарше,- что в финале фильма, только пусть это вас не удивляет, по задумке режиссёра по пляжу вдоль берега моря едет трамвай, а герои под музыку Алексея Рыбникова весело бегут вслед за ним.

— Трамвай? Я вас правильно понял?

— Совершенно верно.

— По песку?

— Именно. Так вот, возможно ли это в принципе? От ответа на этот вопрос зависит всё дальнейшее.

Через неделю старенький списанный немецкий трамвай был вывезен на трейлере на пляж и поставлен на собранные там же 25 метров рельсового пути. Рельсы присыпали песком, и получилось, что трамвай едет вдоль моря по песку, всё едет и едет. На самом деле лебёдка его тащила не больше двадцати метров, потом вагон откатывали назад, и опять включали камеру.

Кстати, та же администрация на следующий год привезла в Лиепаю уже другую съёмочную группу — режиссёра Уразбаева. Фильм «Инспектор ГАИ» был снят от первого до последнего кадра в Лиепае за два с небольшим месяца. И хотя трамвай на пляже там не появлялся, производственно-техническая база картины была в депо Трамвайного управления.

А тогда, в 81-м, трамваем дело не ограничилось. В фильме «Руки вверх» по городу ещё ездила гигантских размеров металлическая кровать на колёсиках. Кроватью управляли действующие лица фильма — хулиганы во главе с народной артисткой СССР, лауреатом Сталинской премии Татьяной Ивановной Пельтцер. В сценарии кровать была одна, но для исполнения всяких трюков было изготовлено две совершенно одинаковых кровати, и обе — в мастерских трамвайного депо. Нескольким слесарям и сварщику были выданы разрешения на работу по совместительству, такое практиковалось в советские времена, киностудия оформила с ними договор, и в неурочное время они материализовывали фантазии Грамматикова.

К концу съёмок мне эти кровати уже снились. Их постоянно переделывали, меняли колёса для езды по рельсам, ремонтировали. Киношники болтались по депо, как у себя на студии, а слесаря выполняли их заказы порой в ущерб своим основным обязанностям. Кроме того, моя внутренняя оппозиция накатала телегу в ОБХСС, и на предприятие пришли суровые люди с проверкой, законно ли расходуются материально-технические средства и не замешан ли директор в финансовых махинациях с администрацией картины.

Съёмки подходили к концу, и я с огромным облегчением уехал от всей этой суеты в командировку. Минкомхоз раз в год устраивал нечто вроде слёта руководителей подведомственных предприятий, на которых подводились итоги, вручалось переходящее знамя, награждались победители соцсоревнования и пр. В тот год слёт проходил в маленьком городке Гулбене, расположенном на северо-востоке Латвии. Поздним вечером, после банкета, завершающего слёт, я, пребывая в понятном состоянии, открыл окно гостиничного номера, выходящее во двор, и увидел внизу две знакомые мне кровати. Их ни с чем нельзя было перепутать. Это были они! Помню, у меня по спине поползли мурашки. Кровати, освещённые призрачным светом луны, стояли в кузове грузовика в трёх метрах от меня и в пяти сотнях километров от Лиепаи. Я кинулся в соседний номер, попросил коллегу открыть окно и спросил у него, что он видит внизу?

— Ничего,- ответил тот.

— Как ничего?!- вскричал я.

— Да так, ничего кроме мусорного контейнера да машины с какими-то конструкциями.

Оказывается, по окончании съёмок администрация картины собрала весь реквизит и отправила его на киностудию. А по дороге в Москву водитель просто решил остановиться в приглянувшейся ему гостинице.

Я только не понял, зачем киностудии понадобился этот металлолом. Я ещё могу представить машину «Aston Martin» Джеймса Бонда, которой управлял Шон Коннери, исполняя роль Агента-007, и которая хранится теперь  в каком-нибудь музее или частной коллекции. Но неужели есть музей, экспозицию которого украшает кровать, произведённая Лиепайским трамвайным управлением, и которой управляла Татьяна Пельтцер?

Упомянутая мной чуть выше аббревиатура ОБХСС расшифровывается как Отдел по Борьбе с Хищениями Социалистической Собственности. Был такой отдел в структуре МВД. В сферу его деятельности входили экономические преступления, к которым относились не только кражи и финансовые махинации на предприятиях, в колхозах и учреждениях, но и нетрудовые доходы отдельных несознательных граждан, носителей частнособственнической идеологии. Статья о нетрудовых доходах присутствовала в Уголовном кодексе и могла интерпретироваться очень широко.

С одним моим знакомым произошла такая история. Дело было в середине 80-х. Прочёл он в каком-то рекламном приложении объявление о продаже книг. В городе Елгава срочно освобождался частный дом. Имущество было частью выброшено, частью роздано, частью распродано. Оставалась большая библиотека, которую временно вынесли в сарай. Вот о ней и шла речь в объявлении. По телефону стороны обговорили принципиальные вопросы, и мой знакомый на грузовом микроавтобусе приехал в Елгаву.

Там он перегрузил книги в бусик, расплатился с владельцем библиотеки и в углу опустевшего сарая увидел кучку пыльного барахла: настольную лампу без абажура, сундучок с дыркой от выдранного замка, маленький латунный самоварчик с примятым боком и ещё что-то подобное. Старинные угольные самовары различались не только фирмой-производителем, но и размерами: от литровых кабинетных – до пятиведерных трактирных. Этот был кабинетный. Мой знакомый поинтересовался, не может ли он купить и эти предметы. На что довольный сделкой продавец сказал, что этот хлам остался ещё от прежних хозяев особняка, и что он в благодарность за купленные гостем книги с удовольствием отдаст их даром. Они обменялись рукопожатиями, и мой знакомый отбыл в Ригу, где на тот момент проживал.

Когда руки дошли до самовара, а дошли они не сразу, мой знакомый решил выправить примятый бок старинного сосуда. Начал он с того, что очистил его от пыли и паутины. И тотчас обнаружил на крышке фамилию фабриканта  производителя – «Бр.Поповы», а на корпусе – едва заметное клеймо с изображением двуглавого орла и маленькие цифры «56». Латунный самовар оказался золотым, с пробой, соответствующей приблизительно современной «583». Вот так повезло!- скажет читатель настоящих записок. Не спешите. Вот что было дальше.

Владелец сокровища привёл самовар в первозданное состояние и решил реализовать его. А что с ним ещё можно было сделать? Не пить же из него чай. Ну, перво-наперво нужно было самовар оценить. Мало того, что в нём было больше килограмма золота, не меньшую ценность представляла уникальность предмета. Такой самовар в те давние времена нельзя было купить ни в магазине, ни на ярмарке. Он был изготовлен по специальному заказу, скорей всего в качестве подарка. Безусловно, это был царский подарок. Но это, выражаясь фигурально. Император, если хотел кого-то отблагодарить или особо отметить, дарил, как правило, часы с дарственной надписью. Такой подарок могли организовать вскладчину, скажем, купцы. Понты существовали во все времена, хотя не всегда назывались понтами.

И мой знакомый стал аккуратно, как ему казалось, зондировать почву в среде коллекционеров. Тут надо сказать, что в этой среде трудно улавливалась грань дозволенного в части упомянутого закона о нетрудовых доходах, и поэтому эта среда всегда находилась в поле зрения правоохранительных органов, в серьёзных случаях – вплоть до КГБ.

Не секрет, что эффективность работы любой спецслужбы, и ОБХСС не являлся исключением, определяется во многом эффективностью использования агентуры, или осведомителей, или как их называли ещё – стукачей. Так вот, в этой среде каждый второй стучал на каждого третьего. Ну или почти.

В большинстве случаев люди подписывались на негласное сотрудничество не из любви к искусству, хотя бывало и такое.

Вербовали в агенты так. Человека ловили на нелегальной сделке. Допустим, он покупал коллекцию старинных монет по сильно заниженной цене (продавцу срочно была нужна крупная сумма денег) и начинал распродавать её без спешки, по частям, с хорошим наваром. А это готовая статья: тут и нетрудовые доходы, и спекуляция, и нарушение правил о валютных операциях. Человека приглашали в кабинет и знакомили с содержимым картонной папки, на которой типографским шрифтом было отпечатано казённое слово «Дело». И объясняли ему, что пред ним с этого момента открываются два пути. Либо следователь передаёт папку в суд, и человек, взяв руки за спину, отправляется в места не столь отдалённые. Либо он подписывает договор о сотрудничестве и остаётся на свободе, и следователь даже обещает ему в этом случае закрывать глаза на кое-какие его мелкие шалости.

Но мы отвлеклись.

Короче, мой знакомый продаёт самовар, и в момент укладки в портфель пачек  банковской упаковки видит перед собой раскрытое удостоверение сотрудника МВД, понятых, фотографа и милиционеров со стальными браслетами в руках. Самовар уходит «в пользу государства», а несостоявшийся воротила получает вместо эфемерной суммы денег – реальные пять лет общего режима, кои и отбывает от звонка – до звонка.

Не думаю, что его тогда склоняли к сотрудничеству. В данном случае следователю было выгодно передать дело в суд. Наверняка там фигурировало определение «в особо крупных размерах». А это — новая звёздочка на погоны. Вот и персонаж, которому во всей этой истории повезло.

Главный герой этого детектива сегодня живёт в Германии, а от самоваров, случись их увидеть, отводит взгляд. Даже от латунных.

 

Глава 7

 

Продолжая тему дефицита в период работы в Трамвайном управлении, должен сказать, что на тот момент главным дефицитом была нехватка рельсов и шпал. Собственно, даже не нехватка, а полное их отсутствие. Хотя, фонды и на то и на другое исправно выделялись.

Тут, видимо, придётся углубиться в подробности, характеризующие работу народного хозяйства при социализме. Кому эта тема знакома или не интересна, могут спокойно пропустить данный абзац. Итак, работа любого предприятия, производящего материальные ценности, заключалась, в принципе, в трёх составляющих. Это: получение материалов, изготовление продукции и реализация произведённого. Несмотря на то, что в структуре любого предприятия были отдел снабжения и отдел сбыта, главной заботой предприятия было – качественно и в срок произвести товар.  А обеспечение сырьём и комплектующими, а также реализация продукции были в руках могущественной организацией под названием «Госплан СССР». Наличие этой организации и определяло принципиальную разницу между плановой экономикой социализма и рыночной – капитализма. Какому заводу, колхозу или учреждению чего и сколько дать для нормального функционирования и решал Госплан. А что касается реализации, то даже самый большой завод, самый богатый колхоз не были хозяевами своей продукции.

С директором лиепайского завода «Красный металлург», кавалером боевых орденов Николаем Никитовичем Голодовым произошёл характерный случай. Он самовольно распорядился реализацией сверхпланового проката – арматуры, обменяв её у литовских домостроителей на несколько многоэтажных домов для работников завода, в которых и сейчас живут лиепайчане. Город тоже не остался внакладе, получив в домах свою долю. Повторю, речь шла о сверхплановой продукции. И всё равно, в Москве его поступок расценили как недопустимое самоуправство, и министерство объявило ему выговор. Правда, город наградил Почётной грамотой.

Чуть выше я употребил слово «фонды», выделением которых ведал Госплан. Так вот, получив фонды на рельсы, проявлять признаки радости было преждевременно – фонды к шпалам не прибьёшь, фонды необходимо было отоварить. В 70-е годы — в начале 80-х страна строила БАМ – Байкало-Амурскую магистраль. Уже о многом говорит то, что БАМ в то время был популярной темой анекдотов. Все силы, все ресурсы, как людские, так и материальные были брошены на эту стройку. Ещё горячие рельсы с прокатных станов уходили прямиком туда. Ход строительства контролировался Центральным Комитетом КПСС, и за то, что в адрес какого-то там Лиепайского трамвайного управления не был отправлен груз выделенных ему рельсов, никто ответственности не нёс, а вот за час простоя «Комсомольской стройки» поставщики могли огрести больших неприятностей.

А рельсы и шпалы были нам нужны позарез. Уже два года пылился проект строительства двухколейной линии взамен существующего параллельного одноколейного участка. Реализация проекта обещала снять ежедневные аварийные ситуации и значительно увеличить скорость прохождения маршрута.

Когда министр приехал в Лиепаю с проверкой работы подведомственных коммунальных предприятий, он посетил и Трамвайное управление. Ознакомившись с проблемами, спросил, что сделано мной для решения вопроса с поставкой рельсов. Я раскрыл перед ним пухлую папку, содержащую переписку с заводом-поставщиком, Госпланом, Металлоснабсбытом, Министерством чёрной металлургии и прочими влиятельными организациями. Министр невнимательно полистал содержимое папки, потом закрыл её и сказал, что я плохой директор. Кто твой поставщик?- спросил он. КМК — Кузнецкий Металлургический Комбинат,- отвечаю. Так вот,- говорит министр,- прекрати это бесполезное  бумаготворчество и с портфелем бальзама немедленно поезжай в Новокузнецк. Кто не в курсе, Рижский Чёрный бальзам – классический спиртной напиток крепостью 45 градусов, ценился везде и во все времена, начиная с императрицы Екатерины.

Легко сказать – поезжай с портфелем бальзама. Имея оклад 165 рублей на бумаге, с таким портфелем сильно не разъездишься. И вот происходит встреча при закрытых дверях, на которой директор, главный бухгалтер и председатель профсоюзного комитета Трамвайного управления приглушёнными голосами обсуждают организацию преступной схемы получения наличной суммы денег. Схема проста, но эффективна:  профорг пишет заявление о необходимости премировать работника N «за высокие производственные показатели и активную общественную работу», главбух визирует заявление с пометкой «из фонда материального поощрения», директор выпускает приказ о поощрении работника N премией на сумму 150 рублей. На следующий день профорг приносит директору наличными 130 рублей неподотчётных денег. Передовик труда получает свои 20. А директор едет к начальнику городского Управления торговли и возвращается с дефицитными Рижским бальзамом, Лиепайским растворимым кофе, коробками конфет «Prozit» и двумя палками сервелата.

Я частенько вспоминаю эту схему, когда читаю о фантастических окладах некоторых госслужащих современной Латвии, этих передовиков труда, основная обязанность которых – поставить чёткую роспись в ведомости напротив графы с четырёхзначным числом и получить свои 20, фигурально выражаясь.

За время руководящей работы мне много пришлось поколесить по стране. И куда бы меня не забрасывала очередная командировка, первое, что я делал, прибыв в пункт назначения, было обеспечение тыла. Речь идёт об устройстве в гостинице. После целого дня выматывающей беготни по инстанциям я должен был принять душ и выспаться, не проклиная ночью храпящего соседа.

В Новокузнецке девушка за стойкой регистрации (при тоталитаризме так невзрачно назывался ресепшн), услышав наивную просьбу о заселении в одноместный номер,  удивлённо подняла брови и показала пальчиком на монументальную табличку «Мест нет». Интересная была закономерность: в подавляющем большинстве случаев директорами советских гостиниц были женщины. Новокузнецк не стал исключением. Безупречная причёска, деловой костюмчик и утомлённый однообразными просьбами взгляд — «К сожалению, ничем не могу вам помочь».

Начинать знакомство с дамой с просьбы или, не дай Бог, с требования – верх бестактности. Поэтому рассказываю о цели приезда в Новокузнецк, о себе и о городе, где производят вот этот чудный растворимый кофе. Женщина наделена чувством юмора, она пару раз улыбается моим шуткам и даже один раз смеётся. Потом включается в разговор и делится со мной интересной информацией. Оказывается, директор комбината, на который я приехал, только месяц, как получил это назначение. Он даже ещё не перевёз из Москвы семью и живёт в люксе этой же гостиницы. Потом она берёт трубку телефона и говорит что-то вроде «Томочка, посмотри, 320-й уже убрали? Сейчас к тебе подойдёт человек, помоги ему».

Она даже не подозревает, как обрадовала меня. И не столько скромным одноместным номером, сколько совершенно неожиданным сообщением о директоре комбината. Это же подарок судьбы! Пока иду к Томочке, сдерживаюсь, чтобы не подпрыгивать, а воображение рисует реальную картину. Вечером я с тысячью извинений стучусь к постояльцу люкса и предлагаю Рижским бальзамом отметить его новое назначение. А в портфеле кроме всех этих деликатесов лежит письмо с просьбой о срочной отгрузке в адрес Лиепайского Трамвайного управления рельсов согласно выделенным фондам. Получить резолюцию директора КМК в день прибытия – на это я не рассчитывал в самых смелых фантазиях.

Радость переполняла меня ровно столько, сколько времени я затратил на переход от кабинета директрисы – до стойки регистрации. Здесь на меня выливают ведро холодной воды: директор комбината третьего дня съехал, получив квартиру в престижном доме.

Рано утром я в бюро пропусков комбината. Оформив временный пропуск, лечу в отдел сбыта, где начальник отдела рассказывает мне о срыве комбинатом поставок рельсов  на всесоюзную стройку и сочувствует по поводу полной безнадёжности моего визита в Новокузнецк. Увидев на столе перед собой керамическую бутылку Рижского бальзама, встаёт и открывает дверцу большого конторского шкафа. То, что я там вижу, заставляет меня смущённо убрать бутылку в портфель. Шкаф доверху забит коробками с армянским коньяком, эстонским ликёром «Вана Таллин», «Пшеничной водкой», ещё какими-то бутылками и, конечно, Рижским бальзамом. Было в советские времена выражение «сидеть на дефиците». Начальник отдела сбыта КМК сидел на дефиците.

Убитый горем, брожу по коридорам заводоуправления в поисках кабинета директора, хотя прекрасно понимаю, что попасть к нему на приём практически невозможно. Директор гиганта металлургической промышленности Союза – это человек номенклатуры секретариата ЦК КПСС наравне с министрами союзных министерств – высший уровень управленцев. Его рабочий день расписан по минутам. В приёмной его кабинета ждут аудиенции очень влиятельные персоны. А тут, здрасте, гость из Лиепаи с палкой сервелата.

В приёмной тишина и  никого кроме секретарши, поливающей цветы. Рабочий день генерального директора начинается значительно позже. Не знаю, что подействовало на женщину, уж, конечно, не плитка шоколада «Лайма». Скорее она, видя мой удручённый вид, просто прониклась ко мне материнской жалостью и вот что посоветовала. В восемь часов вечера здесь состоится ежедневный отчёт начальников служб и цехов. И если я дождусь окончания этого совещания, то у меня появится шанс на пару минут общения с директором. Ещё она сказала, что после пяти часов здесь будет другая секретарша, но она её обо мне предупредит.

Оставшийся день я болтался по Новокузнецку, ходил по магазинам, обедал в какой-то столовой, валялся на койке в гостинице и за полчаса до окончания рабочего дня пришёл на комбинат — позже меня бы не пропустили на вахте. Устроившись в коридоре на одном из стоявших вдоль стены стульев, читал накупленные в городе газеты и журналы, разгадывал кроссворды и даже немного подремал.

К восьми часам стали появляться участники совещания. А когда они вошли в кабинет, я сменил дислокацию с коридора — на приёмную. Здесь в обществе секретарши и шофёра директорской машины за разговорами о том о сём стал ждать своего часа. Совещание было организовано своеобразно. Заслушав отчёт ответственного работника за прошедший день и поставив перед ним задачи на завтра, директор его отпускал. Так они и выходили по одному. Где-то к половине десятого остались директор и главный инженер завода — секретарша определила это безошибочно. Она просунула голову в приоткрытую дверь и что-то сказала хозяину кабинета. После чего сделала мне приглашающий жест рукой.

Во главе стола для совещаний сидел мужчина средних лет с длинным шрамом на лице – первое, что бросилось в глаза. В результате короткого общения я запомнил его простым и абсолютно лишённым чувства собственной значимости человеком. Прежде чем воспользоваться приглашением садиться, я полез в портфель и со словами «Рад передать вам привет из города Лиепая» бухнул на стол две бутылки бальзама и раздвинул их в стороны двух дружелюбно улыбающихся мне людей. «Если, конечно, вам знакомо название этого города»- добавил я. Выяснилось, что очень даже знакомо, поскольку работая в Министерстве чёрной металлургии, хозяину кабинета приходилось общаться с директором нашего «Красного металлурга».

— Вы должны его знать,- сказал он.

— Я не только знаю Николая Никитовича, но и горжусь тем, что знаком с ним лично.

— Вот и прекрасно. Обязательно передайте ему привет от меня,- директор протянул мне руку и представился:- Алексей Фёдорович Кузнецов.

Да, фамилия генерального директора Кузнецкого Металлургического Комбината была Кузнецов.

Затем он поинтересовался целью моего визита, и я сбивчиво рассказал ему о своих горестях.

— Письмо у вас с собой?- спросил Кузнецов, беря со стола авторучку. И размашисто поставил на нём свою резолюцию: «Начальнику отдела сбыта. Отгрузить в адрес Лиепайского трамвайного управления рельсы согласно выделенным фондам»

— Включая недопоставленные в 1980 году,- дыша в затылок Кузнецову и не веря своему счастью, нахально продиктовал я.

«Включая недопоставленные в 1980 году»,- дописал он.

Утром начальник отдела сбыта раздражённо глянул в мою сторону. Во взгляде читалось: «Всё ещё тут?» Я молча положил перед ним письмо с резолюцией. Он прочёл письмо и снова посмотрел на меня. Видно было, что человек уязвлён. Мне даже стало его немного жаль.

— В письме говорится о трамвайных рельсах, а мы их не катаем с начала года,- мстительно сказал он.

Небольшое отступление. Дело в том, что среди большого многообразия выпускавшихся отечественной промышленностью рельсов, были рельсы железнодорожные и рельсы трамвайные. В письме оговаривалась поставка рельсов трамвайных Т-65, прокат которых, как выяснилось, был на КМК временно прекращён в пользу так необходимых стране железнодорожных Р-50. Рельс трамвайный отличается от рельса железнодорожного наличием жёлоба для реборды колеса, что позволяет без проблем мостить проезжую часть улицы. А цифра маркировки обозначает вес в килограммах одного метра рельса.

По проекту новой линии основная часть полотна была предусмотрена обособленной, поэтому нас вполне устраивали рельсы железнодорожные. Трамвайный рельс, как видно из маркировки, был тяжелее железнодорожного. А поскольку поставка производилась в тоннах, то, получив рельсы железнодорожные, мы даже выигрывали в длине. Ну, а порядка двухсот метров трамвайных рельсов, необходимых для укладки на перекрёстках, можно было получить у коллег в Риге или Даугавпилсе.

Но, даже имея на руках завизированное Кузнецовым письмо, окончательно я успокоился только тогда, когда воочию увидел наряд на отгрузку.

— А как же недопоставленные за прошлый год?- наскакивал я на начальника отдела сбыта,- вы внимательно читали резолюцию?

— Обойдёшься,- ответил мне начальник отдела сбыта, неожиданно переходя на «ты».

Думаю, разница в возрасте ему это позволяла.

 

Глава 8

 

Не знаю, как сейчас, а в советские времена существовало и широко применялось правило: нарушитель трудовой и производственной дисциплины лишался отпуска в летний период времени. Вот такая мера воспитательного характера.

В 1981 году я был лишён возможности отдохнуть с семьёй летом. Но не потому, что был злостным прогульщиком или появлялся на работе в состоянии, оскорбляющем человеческое достоинство. Просто в том году началась подготовка к укладке двухколейного участка трамвайных путей.

Проходя по центральной улице родного города, я с завистью смотрю на то, как это делается сегодня. Работами занимается специальная организация, оснащённая всеми необходимыми материалами и оборудованием. Трамвайному управлению по окончании работ остаётся подписать акт, предусматривающий определённые гарантии со стороны исполнителя, и принять реконструированный участок на баланс.

А тогда, 37 лет назад, мы всё делали сами. Сами готовили основание полотна, уплотняя специальными вибротрамбовками щебень, сами укладывали шпалы, крепили к ним рельсы, устанавливали железобетонные столбы и монтировали на них контактную сеть, правда, с привлечением по мере необходимости  мощной грузоподъёмной и дорожной техники подрядчиков.

И хотя, основные работы пришлись на 82-й год, а в 81-ом я мог бы спокойно отгулять очередной отпуск летом без ущерба для дела, руководство так не считало и отпустило меня только в январе. Ну что делать в Лиепае в январе?

И получилось так, что жена посвятила свой летний отпуск сыну, купаясь с ним в море и загорая на пляже, а я свой зимний – поездке с ним, четырёхлетним, в Москву, в гости к родне, обещая сводить его в самый большой в мире кукольный театр, в цирк, в знаменитый магазин «Детский мир» и покатать на лестнице, которая едет сама. Это сейчас эскалаторы устанавливают где ни попадя, а тогда мой сынуля решил, что папа, по своему обыкновению, заливает. Тем более что я и в самом деле зачастую плёл ему абсолютные небылицы.

Так и приехали мы с ним вдвоём в столицу, ярко украшенную по случаю наступившего нового, 1982 года – два джентльмена в поисках приключений.  Сыну не было ещё пяти лет, но он сохранил в памяти самые яркие эпизоды той поездки. До сих пор помнит огромные часы «Детского мира» в виде избушки, отбивающие каждый час, цирк с Юрием Никулиным, самое вкусное из существующих мороженое – шоколадный батончик за 28 копеек у фонтана ГУМа, самодвижущуюся лестницу, и много чего ещё.

А вот с кукольным театром у нас спервоначалу не заладилось. Подгадав визит в театр к 12-ти часам пополудни, мы полюбовались на знаменитые часы, украшающие фасад, посмотрели под перезвон колоколов на выступление кукольных персонажей и пошли к главному входу, расположенному под часами. Здесь висели афиши знаменитых спектаклей, анонс на январь и маленькое объявление на закрытом окошке билетной кассы, информирующее наивных провинциалов о том, что запись на мартовские спектакли будет производиться в конце февраля – ещё один штрих к вопросу о дефиците. Мой отпуск включал только 24 рабочих дня. Так что обрадовать гостеприимных родственников тем, что мы поживём у них до марта, я не мог. Но не мог и обмануть ожиданий сына – обещания надо выполнять.

Мы обошли здание и со стороны боковой улицы увидели дверь с надписью «Служебный вход», в которую, тут же неправомерно и проникли. По правую руку непосредственно за входной дверью располагалась кабинка вахты, в которой седенькая старушка вязала на спицах. А слева на прилавке были разложены, как я понял, для продажи программки спектаклей, буклеты и несколько экземпляров книги Сергея Образцова «Моя профессия».  Мы поздоровались, и я купил книгу в солидном переплёте с фотографией автора на обложке, чем, вероятно, расположил к себе вахтёршу.

— Вы к кому?- спросила она.

— К Образцову,- отвечаю, а сам думаю: «Ну, сейчас начнётся – знает ли он о нашем визите, приём посетителей у него по предварительной записи и прочее. Придётся что-то врать».

Бабушка тем временем берёт трубку внутреннего телефона и спрашивает, у себя ли Сергей Владимирович. Потом кладёт трубку и, глядя на меня поверх очков, говорит, что Образцов сейчас на репетиции в малом зале, где мы и можем его найти. Никогда: ни до этого случая, ни после не встречал женщину милее этой старушки.

И мы пошли блуждать по коридорам и лестницам театра в поисках малого зала. Сынок развлекался тем, что читал по слогам таблички на дверях кабинетов – буквы он знал едва ли не с двухлетнего возраста. Чем привлекал внимание проходящих служителей Мельпомены. Один из них и проводил нас до дверей малого зала.

В зале было темно.  Освещалась только сцена с какими-то декорациями и режиссерский столик в зале, за которым сидел режиссёр и рядом с ним Образцов. Как я понял, они выстраивали мизансцену, только вместо живых актёров в декорациях размещались куклы. Мы, благоговея, устроились позади них. Сын вёл себя на удивление тихо. Через какое-то время, когда творческие вопросы были, видимо, решены, Образцов тяжело поднялся и направился к выходу, что-то бормоча про себя. Ему уже было за восемьдесят. Мы поспешили следом. И уже, выйдя из зала, я обратился к мэтру:

— Сергей Владимирович, а мы – к вам.

Образцов рассеянно глянул на нас и ответил:

— Пойдёмте.

На своём веку мне довелось посетить много служебных кабинетов, у самогό в разное время было три. Но такого, в который мы пришли, я не видел. Это была просторная комната, скорее даже зал, через широкие окна освещённый ярким дневным светом. Мебельный гарнитур светлого дерева включал в себя, кроме обычных предметов, рояль. Да, это был не просто рояль, а именно предмет вот этого конкретного гарнитура. Ещё здесь было много цветов, аквариумов и просторных клеток со свиристящими и чирикающими птицами. Дитя моё раскрыло рот и стало обходить всю эту экспозицию. А хозяин кабинета усадил меня, утвердился за письменным столом сам и произнёс:

— Слушаю вас.

Я одно время увлекался изготовлением миниатюрных фигурок наподобие японских нэцке. Только нэцке делались, как правило, из кости, а я резал свои фигурки из дерева. Вот одна из таких фигурок, пожалуй, самая удачная, изображающая обезьянку, лежала у меня в кармане. Её, согретую в ладоне, я и подарил Образцову. И тут же поведал о цели нашего визита.

Помню, выйдя из театра, я тогда подумал, насколько всё в этом мире зыбко, непостоянно и зависит от каких-то неуловимых случайностей, из которых, в сущности, и лепится наша жизнь. Ещё полчаса назад я на этом самом месте, стоя у закрытой билетной кассы, был повержен в уныние, а сейчас меня переполняла радость. Я держал в руке книгу Образцова с его автографом: «Такому-то на добрую память», а между страницами книги лежали два билета на дневной спектакль «Буратино».

Вечером за ужином, выслушав мой рассказ и увидев книгу с автографом, родня была поражена самим фактом обретения мной в пять минут безо всяких переплат заветных билетов, получить которые им, москвичам, стоило бы неимоверных трудностей.

Думаю, дело было в том, что, как и в случае с Новокузнецком, мне повезло – там я объехал зажравшийся отдел сбыта, а тут — не менее зажравшуюся (уверен) службу реализации билетов.

А от дяди Феди я тогда же, за ужином, узнал, что он пару раз виделся с Сергеем Образцовым в домашней обстановке — его отец Владимир Николаевич Образцов, по специальности инженер – путеец, был в институте руководителем дяди Фединого дипломного проекта. Как причудливо переплетаются человеческие судьбы!

В общем, гульнули мы с сыном в Москве на славу!

А дома меня ждала неприятная весть: меня отзывают из отпуска. Пока мы кутили в ГУМе у фонтана, на Лиепаю обрушился атлантический циклон, и из-за снежных заносов трамвай в городе стоял два дня. Я был вызван на заседание Городского комитета компартии, на котором был заслушан, и после часа обличительных выступлений членов комитета получил выговор по партийной линии «за срыв подготовки предприятия к зимнему сезону». Бывали случаи, когда с таких заседаний людей увозили на машине «Скорой помощи». Выговор по партийной линии был серьёзным наказанием, хотя неофициально считалось, что директор без него – не директор. Такое вот боевое крещение.

Я тогда, помню, подумал, что система поощрений и наказаний несовершенна и нуждается в существенной доработке. Это неправильно, когда окружающие видят только поощрения конкретного человека в виде орденов и медалей на его груди. Надо, чтобы все видели и его прегрешения. Скажем, на левой стороне груди медаль «За спасение утопающего» а на правой – «За систематические хищения пиломатериалов со строек народного хозяйства», на левой – орден «Знак почёта», а на правой – «Знак головотяпства в проведении кадровой политики». Ну и так далее.

Кстати, в ноябре я был награждён Почётной грамотой Горисполкома (мэрии) за строительство и запуск в эксплуатацию двухколейной линии. Предшествовала награждению напряжённая работа в течение всего лета в две смены практически без выходных.

Но была ещё одна командировка в июне того же года, уже в Архангельск, в организацию под названием «Лесоснабсбыт». Эта организация согласно выделенным фондам должна была поставить Лиепайскому трамвайному управлению шпалы, но не торопилась этого делать по той же причине, по которой Новокузнецк не торопился с отгрузкой рельсов. Да, да, всё уходило на Байкало-Амурскую магистраль.

Мой внук будет рассказывать своим детям про их прадеда, который укладывал рельсы на деревянные шпалы. Да ладно!- не поверят этому грамотные потомки,- они же в земле гниют. Что верно, то верно, срок службы деревянной шпалы в отличие от современной железобетонной составляет около 15 лет. Но проблема с древесиной не стояла в Союзе никогда. В том же Архангельске я впервые увидел деревянные тротуары и даже проезжую часть, мощёную деревянным брусом, поставленным на торец.

Задача передо мной стояла достаточно сложная. Мало было добиться в Управлении Лесоснабсбыта отгрузки шпал конкретным леспромхозом. Получателем груза было не Трамвайное управление, а Каунасский шпалопропиточный завод, на котором шпалы обрабатывались креозотом. И только после этого они отправлялись по месту применения. Прохождение всей этой цепочки заняло бы достаточно продолжительное время, которого у нас как раз и не было.

Предварительно посетив Каунас, я выведал, что ближайшая партия шпал готовится к отгрузке в Таллин. Эстонские коллеги согласны были на переадресацию груза на Лиепаю при наличии 100%-ой гарантии получения через месяц лиепайских шпал — у них время терпело. Гарантии им были даны на уровне министерства. Наш министр, подписывая гарантийное письмо, предупредил меня, что ответственность теперь лежит персонально на мне. Отягощённый этой ответственностью и портфелем с бальзамом, я и прибыл в Архангельск.

Устроившись в гостинице с высокопарным названием «Центральная», три дня я настырно обивал пороги кабинетов в деревянном здания управления Лесоснабсбыта, по истечении которых мне с явным облегчением показали наряд на отгрузку. После чего поздравили и без тени печали от предстоящей разлуки  пожелали счастливого пути домой. Наряд обещали отправить по почте поставщику – конкретному леспромхозу, который валит лес и пилит из него шпалы. Контора леспромхоза располагалась  в посёлке, название которого помню и сегодня. Посёлок назывался Илеза. Доверить почте выстраданный документ я не мог (а то я нашей почты не знаю) и взялся отвезти его адресату лично – дорог был каждый день. Так легкомысленно я вверил свою судьбу поезду Архангельск – Котлас.

В кассе вокзала мне предложили билет в общий вагон без указания места, других не было. И ничего не помогло мне разжиться билетом в купейный вагон – ни кофе, ни сервелат, ни рижские шпроты. Начальница станции с искренним сочувствием сказала, что заветные билеты кончились неделю назад в ходе предварительной продажи. Делать было нечего. Памятуя о словах министра про персональную ответственность, я смирился с необходимостью провести ночь сидя – поезд отходил вечером. А до моей станции было 634 километра, 15 часов пути и 50 остановок.

Предупреждаю: следующие несколько абзацев будут выполнены в стиле «чернуха а ля рюс». Кто не спрятался, я не виноват.

В моём билете не был указан номер места. Предполагалось, что я был вправе выбрать любое свободное. Сразу скажу, что этим правом я не воспользовался. Оказавшись в авангарде штурмовой группы, я абсолютно был лишён свободы какого-либо выбора. Меня помимо воли, хотя в полном согласии с планом, занесло в вагон, причём небольшой отрезок пути я вообще передвигался боком, а уже в вагоне – в один из боковых отсеков, где я ощутил себя сидящим на лавке вместе с ещё тремя счастливчиками. Наиболее подготовленные из пассажиров умудрились занять верхние полки. Оставшиеся без места расположились в проходе сидя на чемоданах. Здесь я вспомнил о поездах времён гражданской войны под условным номером «Пятьсот весёлый»

Люди, окружавшие меня, по большей части были вахтовиками. Состав попутчиков менялся от станции к станции – кто-то сходил, кто-то занимал освободившееся место, но свободнее не становилось. «Трясясь в прокуренном вагоне, он полуплакал, полуспал». Среди ночи я задремал, а открыв глаза, увидел сидящую напротив меня пьяную женщину, державшую на руках младенца. Помню, всё время боялся, что она его выронит. У младенца во рту была соска. Иногда она падала на пол, надо было видеть этот пол, и младенец начинал хныкать. Женщина поднимала соску и совала её ребёнку в рот. Потом поезд внезапно задёргался и остановился – сработал стоп-кран. Оказалось, в тамбуре подрались лесорубы и выкинули одного из вагона. Ну не оставлять же было человека ночью посреди болот. Поезд остановили и пошли искать несчастного. Нашли, поехали дальше. А ещё в вагоне был туалет.

Часа за два до нужной мне станции стало просторнее, и я забрался на освободившуюся верхнюю полку, где с наслаждением вытянул ноги. Теперь главной заботой стало не проспать станцию, на которой поезд стоял 2 минуты.

Вся деловая часть командировки в Илезу заняла не больше пяти минут. Я отдал наряд, получил подпись на своём экземпляре и с ужасом подумал об обратной дороге. Расписание предоставляло мне что-то около трёх часов свободного времени. Надо было где-то пообедать.

В конторе леспромхоза я познакомился с молодым пареньком, выпускником Петрозаводского лесотехнического техникума, которого год назад направили сюда бригадиром на лесоповал. Он взялся проводить меня до местной столовой. По дороге рассказал о своей бригаде, больше половины которой составляли бывшие зэки. Получив месячный расчёт, бригада неделю пропивала деньги, а следующие три недели до нового расчёта валила лес без выходных. Паренёк гордился тем, что подопечные до сих пор его не зарезали.

Меню столовой большим разнообразием не отличалось, ограничившись предложением в разделе «горячее» гуляша с макаронами. Плотный ком холодных макарон я расковырять не смог, а на два волосатых куска сала, сваренных в мутной жиже, вообще старался не смотреть.

Зато, покупая билет до Архангельска, я был приятно удивлён, если не сказать — ошарашен вопросом кассирши. Она спросила «Купейный, плацкартный или общий?». Потом с подозрением глянула на мою небритую мятую рожу и добавила: «Купейный будет дороже».

В вагоне было чисто и тихо. Моими попутчиками стали семейная пара и главврач Архангельской онкологической больницы. Семейная пара предложила отметить знакомство. Мужчина поставил на стол коньяк, я сервировал стол латвийскими деликатесами, а врач обеспечил застолье десертом. Моё ночное приключение теперь казалось мне кошмарным сном.

А ещё командировка в Архангельск запомнилась мне случайно купленной там с рук старинной иконой.

Вернувшись в Лиепаю, я застал родное предприятие за разгрузкой шпал, прибывших из Каунаса.

 

Глава 9

 

Икону в Архангельске я приобрёл с  рук, повторюсь, совершенно случайно при посредничестве гостиничной дежурной по этажу – была такая должность в советских гостиницах. В обязанности дежурной по этажу входило поддержание порядка на вверенной территории. У неё можно было позаимствовать какую-нибудь необходимую в быту мелочь – взять штопор, утюг или кипятильник, купить пачку сухариков к чаю или упаковку рафинада. Ещё представительницы этой профессии отвечали за моральный облик постояльцев – в правилах проживания в гостинице одним из главных пунктов был запрет пребывания гостей в номере после 23-х часов. Видимо считалось, что нравственные устои постояльца подвергаются повышенной опасности разложения именно после этого часа. Что, впрочем, не было лишено смысла. Согласитесь, мысль, которая может возникнуть в 11 вечера, никогда не придёт в 11 утра даже в самую непутёвую головушку.

Припоминаю случай, который произошёл со мной в гостинице Калининграда. Стрелки часов, помню, уже перешагнули заветный рубеж, когда совершенно неожиданно прозвучал звонок стоящего на столике телефона. Я недоуменно посмотрел на аппарат, сделал телевизор потише и  снял трубку, в которой прозвучал грудной, неуловимо порочный и, не скрою, волнующий женский голос. Воображение моментально нарисовало образ брюнетки в вечернем платье с глубоким декольте. Хозяйка голоса пожелала мне приятного вечера и предложила скоротать время в её компании. Подразумевалось, что решение проблем с дежурной по этажу она берёт на себя. Я был максимально вежлив, всё же женщина проявила заботу о моём досуге, и, стараясь не обидеть звонившую, кажется, всё же обидел её, пожелав спокойной ночи. Мне показалось, что на спокойную ночь она в тот момент как раз не рассчитывала.

Но вернёмся в Архангельск. Я, надо сказать, человек по природе общительный и легко схожусь с людьми. Мне кажется, что общение – это одно из прекрасных составляющих нашей жизни. Но, добавлю, не только прекрасных, а и полезных. Когда я в первый же вечер пребывания в Архангельске обратился за какой-то мелочью к дежурной по этажу, она откровенно скучала. Мы разговорились, и я, среди прочего, узнал, что её родственник хочет продать старинную икону, но никто её не берёт, поскольку она безнадёжно испорчена. Я проявил к информации интерес, и на следующий день икона лежала передо мной.

Это была старая, судя по всему, дубовая, хорошо сохранившаяся доска размером 30х20. Доска, несмотря на наличие с тыльной стороны специальных клиньев, была немного выгнута от времени. По некоторым особенностям можно было предположить время её изготовления – XVIII век. То есть, её состояние, учитывая возраст, было превосходным. Но! Но лицевая сторона представляла собой гладкую поверхность тёмно-коричневого, почти чёрного цвета, под которой едва угадывался образ изображённого на ней святого. Случайный человек, увидев эту доску, вполне вероятно даже не смог бы догадаться, что перед ним икона – настолько не читалось изображение.

Хозяин неуверенно назвал сумму, которую хотел бы выручить от продажи. Чувствовалось, что я не первый из тех, с кем он обсуждал этот вопрос. Цена оказалась на удивление невысокой, и я, не торгуясь, согласился. Строгая дежурная все последующие дни, здороваясь со мной, приветливо улыбалась.

Я в младенчестве был крещён в Православии. Но сказать, что прожил жизнь воцерквлённым христианином, не могу, поскольку не соблюдал строгих постов, не причащался и не исповедовался. В силу пионерско-крмсомольского образа жизни был лишён детского переживания веры. Но и никогда не был атеистом, поскольку отрицать Бога считаю противоречащим обычной логике. Бог есть.

То есть, к своему увлечению древнерусской живописью я пришёл не через религию. У нас в доме никогда не было икон. Мою первую икону мне подарил приятель художник на 20-летие. С тех пор прошло 14 лет, и там, в Архангельске, я уже самонадеянно считал себя специалистом в этой области, будучи всего-навсего нахватавшимся кое-чего любителем: знал, например, что лучшим основанием для иконы является кипарис, что доска должна быть колотой по радиусу бревна, а не пиленой, умел по способу обработки доски приблизительно определять её возраст, освоил некоторые приёмы реставрации и, так называемого, раскрытия иконы. Вот как раз раскрытием приобретённой иконы мне и предстояло заняться.

Немного специфической информации, очень коротко. Классическая икона монастырской работы пишется, как было сказано, на кипарисовой доске. Лицевую сторону доски пропитывают костным клеем, после чего наклеивают на неё паволоку – льняную марлю, служащую основой для левкаса. Левкас – это грунт с использованием мела, размешанного на рыбьем клее с добавлением льняного масла. По высыхании левкас шлифуется, и художник приступает непосредственно к живописи. Монахи называют иконопись молитвой кистью.

Иконы пишутся темперой. Это краски на водной основе с использованием натуральных пигментов. Связующим элементом здесь служит яичный желток. Для последующего повествования важно отметить стойкость темперы к механическому, а главное, к химическому воздействию. Причём, с течением времени эти свойства только усиливаются.

По окончании живописи изображение покрывают защитным слоем. Как правило, это олифа на основе льняного или конопляного масла. Олифа темнеет от времени. Срок полного потемнения такой олифы – около ста лет. Ситуацию с естественным потемнением усугубляли владельцы иконы. Аккуратные хозяйки, чтобы «освежить» изображение, обычно накануне престольных праздников, протирали икону тряпочкой, смоченной растительным маслом или той же олифой, накапливая, таким образом, слои. А если ещё принять во внимание копоть от лампадки, то теперь о причинах потемнения сказано всё, и добавить тут нечего.

Удаление потемневшего защитного слоя и называется раскрытием иконы. Занятие это не то, что увлекательное, а просто захватывающее. Но, при этом требует усидчивости и терпения. Я тогда, прибыв домой из командировки, еле дождался момента, когда поздним вечером смог уединиться на кухне. Сдерживая себя и стараясь не суетиться, освободил стол, постелил рабочую клеёнку и разложил на ней всё необходимое для священнодействия: бутылку ацетона, кусочек стекла размером в половину современной кредитной карточки, белую байковую пелёнку, оставшуюся от подросшего первенца, ножницы, нож с тонким гибким лезвием и, конечно же, привезённую икону. Заварил кофе, чтобы уж потом не отвлекаться. И, перекрестившись, приступил.

В популярной комедии с участием мистера Бина «Мать Уистлера» ключевой является сцена протирки испачканного чернилами участка картины. Помните, как под действием растворителя, которым воспользовался главный герой, взбухает и разрушается красочный слой? Кошмарное зрелище! Именно так нестойкая к химическому воздействию масляная краска реагирует на агрессивные растворители. Аналогично на те же растворители реагирует защитный слой иконы.

Раскрывается икона так. Вот написал эту фразу и ощутил лёгкое волнение, словно собрался раскрывать, а не рассказывать об этом. Отрезается кусок байки в размер стекла, пропитывается ацетоном и накладывается на периферийный участок иконы. Почему – на периферийный? Ну мало ли, что-то, как у мистера Бина, пойдёт не так. Я начинаю с левого нижнего угла. На смоченный ацетоном кусочек байки накладываю стекло, на стекло – небольшой груз. Эта комбинация ткани со стеклом называется компрессом.

Засекаю время, которое необходимо для того, чтобы ацетон размягчил и поднял засохшую олифу. Это время может отличаться не только для разных икон, но и для разных участков одной иконы – в зависимости от толщины и возраста слоя. Минут через пять приподнимаю уголок компресса. С удовлетворением отмечаю, что ацетон работает, но, подцепив кончиком ножа размягчённую плёнку, вижу, что процесс не затронул более глубоких слоёв. Жду ещё пару минут и снимаю компресс. С максимальной осторожностью поднимаю ножом отставший от поверхности желеобразный слой, который отделяется одним куском. Остатки олифы убираю чистой фланелью, смоченной тем же ацетоном. И вот он – восторг. Раскрытый квадратик иконы первозданно сияет красками, передавая мне всё то, что  задумал и выполнил безымянный художник 200 лет назад.

На расчистку всей иконы уходит 3 сеанса. Спешка здесь категорически противопоказана. Особенной осторожности требует раскрытие лика и текстов из Святого Писания. Выяснилось, что из Архангельска я привёз икону с изображением одного из самых почитаемых в России святых – Николая Чудотворца. Теперь осталось взять широкую колонковую кисть и покрыть доску фисташковым лаком, то есть, нанести новый защитный слой. Который, быть может, будет снят неизвестным потомком 200 лет спустя.

Об иконах можно рассказать очень много: о пришедших в период крещения Руси из Византии строгих правилах и канонах иконописи, о присущей иконописи обратной перспективе, о несоответствии форм и положений тел анатомии человека, о выходе из-под византийского влияния новгородской иконописи с использованием народных мотивов, о присущей московской школе яркой красочности, о великих мастерах и прочее, и прочее. К сожалению, форма настоящих записок не позволяет этого сделать. К тому же, с нетерпением ждут своей очереди другие интересные темы.

Расскажу лишь ещё об одном случае, который приключился в 1976 году.

И снова небольшое отступление. Всем известно, что некоторые иконы закрыты окладом. Это такое, как правило, металлическое украшение. Оно повторяет часть живописного изображения  и закрывает его кроме лика и рук святых. Впрочем, на некоторых иконах, которые писались под готовый штампованный оклад, закрытые детали – одежда и драпировка не прописывались вовсе. Что делать, ширпотреб имел место во все времена. В русском искусстве оклады выделились в отдельный вид ювелирного дела со своими мастерами. Латунные, серебряные, серебряные с позолотой, литые, чеканные, с проработанными гравировкой деталями, какими бы прекрасными сами по себе оклады не были, в отсутствие иконы они теряют всякий смысл, даже имея клейма известных ювелирных мастерских.

Теперь давайте представим такую ситуацию. Влюбился парень в девушку небесной красоты – фигура на зависть мисс карнавала в Рио, царственная походка, глаза трепетной лани в пол-лица — и с предложением руки и сердца упал к её длинным ногам. А после свадьбы выясняется, что эта лупоглазая дура не пропускает ни одной передачи «Дом-2», без конца повторяет «вау», не может связать двух слов, а ещё загодя замачивает в холодной воде вермишель, чтобы та быстрее сварилась. О пришить пуговицу и речи не идёт.

Вот примерно в такую ситуацию я попал в далёком 1976 году, увидев у знакомого коллекционера икону под роскошным серебряным окладом. Это была любовь с первого взгляда. Икону коллекционер не продавал, но готов был выслушать предложение об обмене. Я предложил ему две добротные старые иконы без окладов, и обмен состоялся. Я где-то с месяц, а то и больше, просто не мог налюбоваться на приобретение, по истечении которого решил оклад всё-таки снять, просто для того, чтобы осмотреть всю живописную поверхность и, при необходимости, почистить её. Рано или поздно это надо было сделать. Аккуратно вынул вбитые в торцы доски оригинальные кованые гвоздики и, приложив некоторое усилие, освободил икону от оклада.

Как и следовало ожидать, икона была прописана по всей поверхности, а художник не уступал в мастерстве ювелиру, они стоили друг друга. Собственно, по-другому и быть не могло. И, тем не менее, я был разочарован. Даже не разочарован, а просто подавлен, убит.

Какое там – почистить! К поверхности просто нельзя было прикасаться без риска её разрушить. Как было сказано выше, икона не боится воздействия сильных растворителей, но обычная вода для неё губительна. Судя по плачевному состоянию, моя икона длительное время находилась в условиях запредельной влажности, если не сказать – сырости, в результате чего паволока отстала от доски, а красочный слой – от паволоки. Вся поверхность буквально «дышала». Я даже не рискнул привести её в вертикальное положение – боялся, что она осыплется.

Что мне было делать? Пойти к бывшему хозяину с требованием  расторгнуть сделку? Это было бы несолидно, поскольку я сам был виноват в собственной неосмотрительности, да и время прошло. И я пошёл к профессиональному художнику, а потом – к специалисту реставратору. И оба, не сговариваясь, сошлись во мнении, посчитав икону «погибшей». Специалист посоветовал сфотографировать изображение и отдать икону в монастырскую мастерскую для замены паволоки и грунта и написания на обновлённой поверхности копии – в этом случае сохранял своё право на существование хотя бы оклад.

Я хотел представить себе человека, способного взять шпатель и срезать с доски такую красоту, и не мог. Так и не приняв никакого решения, я накрыл икону газетой и положил её на верхнюю полку стеллажа.

С тех пор, где бы я ни был, какими бы важными делами не занимался, я всё время помнил, что на полке лежит погибшая икона. Идея — как попытаться вернуть её к жизни — пришла через пару месяцев как-то сама собой. Помните?- Менделеева не покидала мысль о химических элементах, в результате чего ему приснился сон, который надоумил его свести все элементы в единую таблицу, и расположить их в зависимости от атомной массы.

Так я оказался наряду с множеством других первооткрывателей в одной компании с Менделеевым.

Икона была покрыта сеточкой кракелюров – тончайших трещинок красочного слоя, которые совершенно не портят изображения, и даже придают ему некоторый шарм. Я взял медицинский шприц, наполнил его разведённым клеем ПВА, ввёл тонкую иглу в один из кракелюров и выдавил небольшую порцию клея под паволоку. После чего пальцем прижал это место к доске, промокнул салфеткой выступивший лишний клей и оставил место под гнётом. Когда клей высох, я снял прижимавший место проклейки груз и увидел, что паволока надёжно склеилась с поверхностью доски, а красочный слой – с паволокой. Укреплённый таким образом живописный слой составил незначительную площадь, не больше 2-3 квадратных сантиметров. Но это была победа! Окончательная реанимация иконы теперь зависела только от времени.

Меняем воображаемую ситуацию. Влюбился парень в девушку небесной красоты и с предложением руки и сердца упал к её ногам.  А после свадьбы выясняется, что его избранница безнадёжно больна, и медицинские светила, поставившие ужасный диагноз, отводят взор, стараясь не встречаться со взглядом нашего парня и разводят руками. Но, любовь творит чудеса — и парень нетрадиционными методами исцеляет любимую.

Вам какая из аллегорий больше нравится? Мне кажется, последняя точнее отвечает реальной истории.

Но, давайте сохраним и первую, ту, с гламурным чудом. Если существуют на телевидении такие передачи, как «Дом-2», вау, должен же их кто-то смотреть.

 

Глава 10

 

Я обещал рассказать странную на первый взгляд историю о том, как, оставив должность начальника Лиепайского Трамвайного Управления, стал директором овощной базы, полное название которой звучало так: Рознично – Оптовое Предприятие (РОП) «Лиепаяплодовощ».

Для меня до сих пор Трамвайное управление – это как первая любовь. Нет, не та девочка,  сидевшая на второй парте у окна, и завитки волос на тонкой шейке которой отвлекали тебя от усвоения школьной программы, а опытная женщина, которая произвела тебя, глупыша, в Мужчины, и которую ты запомнил на всю жизнь. И при воспоминании о которой надеешься, что и она там, далеко, тоже помнит тебя. И сегодня, проезжая мимо трамвайного депо, я почти физически ощущаю какие-то таинственные ниточки, связывающие меня с этим предприятием. Видимо, трамвайщиков бывших не бывает.

Вот эту принадлежность, прошу прощения за высокопарность, к трамвайному братству, я ощутил в полной мере в 1982 году во время празднования 100-летия рижского трамвая, на которое были приглашены и съехались трамвайщики со всего Союза. Я был сам и свидетелем, и участником трогательных сцен встречи коллег, знакомых лично или по деловой переписке.

И, тем не менее, отдав лиепайскому трамваю 7 лет трудового стажа, я как-то понял, что этот этап в моей жизни завершён. При этом у меня не было никакого комплекса вины, ощущения, что я бегу от трудностей. Жалко было расставаться с людьми, вместе с которыми было немало сделано: ликвидирован одноколейный участок пути, освоены эксплуатация и обслуживание нового подвижного состава. Трамвай исправно перевозил больше миллиона горожан в месяц. А в конторе стояло переходящее Красное знамя за первое место в социалистическом соревновании среди предприятий коммунального хозяйства.

Правда, не удалось стабилизировать ситуацию с кадрами. В особенности это касалось бригад путейцев и ремонтников депо. Впрочем, если смотреть шире, это была проблема не только трамвайного управления. Дело в том, что при плановой социалистической экономике руководству любого и каждого предприятия спускался сверху не только фонд заработной платы, но и штатное расписание. То есть, будучи директором с полным грузом ответственности, я не мог  за счёт лентяя или прогульщика сократить количество рабочих, распределив на трудолюбивых и дисциплинированных сэкономленные деньги.

А если бы такое право у директора было? Вот дали директору такое право в понедельник утром. Так я вам скажу, что уже в тот же понедельник вечером образовалась бы немыслимая тогда в стране безработица. Но при социализме все члены общества должны были быть трудоустроены, и даже последний нарушитель и пьяница не рылся в мусорнике в поиске средств к существованию.

Ну, и чтобы уж закрыть трамвайную тему в настоящих записках, поделюсь тревожным чувством, возникающим при мыслях о будущем предприятия. Хотя, казалось бы, откуда ему взяться, этому чувству? Заканчивается реконструкция и модернизация  путей и контактной сети. Причём, на таком уровне, который не снился 35 лет назад. Реальными выглядят планы замены вагонов на современные низкопольные.

Но беда крадётся, как всегда, не с той стороны, откуда её ждали. Трамвай работает в сфере обслуживания. Он нужен до тех пор, пока есть кого обслуживать. Дело в том, что трамвайный маршрут в городе связывает два противоположных района города – южный, жилой, с северным, промышленным. А поскольку на северном кольце маршрута закрылись, среди прочих, два крупных завода и несколько предприятий поменьше, дававших работу тысячам горожан, поскольку пустеют жилые микрорайоны, трамвай становится всё менее востребованным. А те несколько бабушек, добирающихся на нём от дома до базара и обратно, попросту не смогут его содержать – цена проездного билета, и сегодня немалая, грозит стать ещё выше, и когда она сравняется с ценой проезда на такси, понятно, на чём остановят свой выбор бабушки. Жалко будет, если вот так бесславно закончит свой век один из старейших трамваев.

Однако отвлеклись.

Решение было принято. Но я был номенклатурным работником и не мог просто положить на стол начальства заявление об увольнении «по собственному желанию». Таковы были негласные правила. Как говорится, вход – рубль, а выход – пять. Номенклатуру было принято покидать либо с почётом на заслуженную пенсию, либо с почестями на кладбище. За исключением редких случаев, когда виновник проворовался и находится под следствием или морально разложился. Да и то, в последнем случае его подвергали воспитательной работе и, как правило, возвращали в лоно семьи.

Вот. И состоялся у меня разговор с третьим секретарём Горкома Партии, в ведении которого был промышленно-транспортный отдел. Второй секретарь занимался идеологией. Я просил отпустить меня на работу в редакцию городской газеты, от которой получил приглашение и в которой уже публиковался в качестве автора пары проблемных статей и нескольких коротких юморесок на литературной странице. А моё место с полным основанием мог занять главный инженер, которого я принял несколько лет назад в качестве молодого специалиста и который был в курсе всех дел и начинаний. На что получил ответ, что для города в настоящий момент актуально не ставить вопросы, чем занимается газета, а решать их. Ещё было сказано, что мы сможем вернуться к этому разговору через некоторое время, если я разгребу ворох проблем на одном предприятии, а именно – на РОП «Лиепаяплодовощ».

Результатом этого разговора я был, мягко говоря, удручён. И удивлён, конечно. Где я, и где овощная база? Но что мне было делать? Лезть в бутылку? Качать права? Ссылаться на Трудовой кодекс? Газета, о которой шла речь, была печатным органом городского комитета Компартии Латвии и городского Совета депутатов трудящихся. И редактор газеты, сам будучи членом Горкома, не принял бы на работу человека, вступившего в конфликт с этой влиятельной организацией. Мне было жить в этом городе, и я согласился.

В отношении подчинённости на новой должности почти ничего не менялось. Я оставался с одной стороны в подчинении Лиепайского Горисполкома (мэрии), а с другой – а подчинении Министерства плодоовощного хозяйства или, как его называли в народе, «Минхрен», находившегося в Риге.

Овощная база располагалась на границе города и представляла собой сравнительно новое здание общей площадью больше гектара, в котором под одну крышу были сведены многочисленные хранилища и склады, ранее разбросанные по всему городу. Здесь располагались холодильные камеры, цех засолки, целая улица с отсеками картофелехранилища, рампа для погрузки-выгрузки, механическая мастерская с зарядными устройствами для аккумуляторов электрокаров и погрузчиков, материально-технический склад и прочие службы. Особняком стояли здание управления, лаборатория и автомобильные весы. Кроме этого, часть территории базы занимали площадки для хранения моркови и капусты под открытым небом в так называемых буртах. Розничной торговлей занимались 10 специализированных магазинов в разных районах города.

Основная причина смены руководства состояла в том, что работники, ответственные за заложенный на зиму урожай, в частности – картофель, не обеспечили его сохранности. Зимой отсеки 3-го склада прихватило морозом, а к весне они потекли. И город до нового урожая остался без картошки. До сих пор помню тот запах. В тридцатые годы директора бы расстреляли как врага народа за вредительство. В пятидесятые его бы посадили за преступную халатность. Моего же предшественника, пожилого усталого человека, пережившего инсульт, просто отправили на пенсию. Наверное, с выговором, не знаю.

Сразу скажу, что работа в торговле мне не понравилась, хотя при социализме это считалось очень престижным. Читателям, которые в силу возраста не в курсе, объясняю.

Это был 1983 год. Ситуация с обеспечением населения товарами широкого потребления (ширпотреба) ухудшалась. Многие предметы, которые сегодня являются совершенно обыденными и в изобилии располагаются в супермаркетах и магазинах, обычному потребителю были тогда совершенно недоступны. Это касалось стройматериалов, одежды, бытовой химии, электроники и, конечно, продуктов питания: бананов, сарделек, венгерских яблок и прочего. Нет, народ не голодал. Но сложилась интересная ситуация: в магазинах было – шаром покати, а домашние холодильники были забиты снедью. А вместо простого слова «купить» стало широко использоваться слово «достать». В подавляющей массе простых людей это вызывало понятное раздражение. Операция по развалу великой страны вступала в завершающую стадию, и, согласно плану, в народе это должно было вызвать не протест, а одобрение.

Так вот, разместившись в новом кабинете, я понял, что в моих руках оказалось распределение дефицитного товара: экзотических южных фруктов, заморских консервов, да и просто ранних овощей. Я попал в круг лиц, именуемых влиятельными.

Вдруг обнаружилась масса людей, распахнувших предо мной дружеские объятия. Я никогда в жизни не получал столько поздравлений в день рождения, и если бы исполнилась лишь малая часть пожеланий, то мне было бы суждено в превосходном здравии существовать сотни лет, изнывая от счастья в личной жизни.

Я узнал, что за джинсы «Montana» не надо отдавать половину месячного заработка, а достаточно заплатить 30 рублей по прейскуранту, что для годовой подписки на собрание сочинений Есенина не обязательно томиться в ночной очереди, что винил «Boney M», купленный мной с рук за 50 рублей, стоит столько же, сколько и пластинка Людмилы Зыкиной, то есть, около трёшки. Новоявленные друзья, узнав непонятным образом, что я интересуюсь джазом, стали мне доставлять диски Эрролла Гарнера и Диззи Гиллеспи на работу и при этом пытались не брать с меня деньги, что я пресёк самым решительным образом, прекрасно понимая, к чему ведут такие подношения. То есть, я попал в систему, о наличии которой, безусловно, догадывался.

Помню, мне позвонил главврач городской больницы и в преддверии своего юбилея попросил помочь его жене накрыть праздничный стол. Он ожидал высоких гостей, и всё должно было быть по высшему разряду. В конце разговора сказал, что при необходимости будет рад оказать мне ответную услугу. И таких примеров было множество.

Но, кроме людей со стороны, в моём расположении нуждались и подчинённые. Скажем, заведующая центральным овощным магазином рассчитывала иметь долю влиятельности на своём уровне — чтобы числить в друзьях, скажем, заведующих обувным и мясным магазинами. Но для этого у неё под прилавком должен был быть дефицитный товар. А вот получит ли она такой товар с базы, зависело от меня. Таких магазинов было десять. Я видел откровенную фальшь заискивающих улыбок всех этих людей и прекрасно понимал, что они думают обо мне.

В этом мирке были престижными работа таксистов, официантов, барменов. А уж должность швейцара центрального городского ресторана считалась и вовсе заоблачной синекурой. А кто же ему совал в карман заветную десятку? Ну уж, во всяком случае, не женщина, работающая на заводе инженером, чей оклад составлял 120 рублей. Для неё существенным расходом было раз в полгода попасть к определённой парикмахерше, предварительно купив той коробку конфет и дав установленную сумму «сверху». И не её муж, работающий на том же заводе технологом. Он и так потратился на костюм для выпускного вечер сыну, предварительно купив закройщику ателье коньяк и отблагодарив его по исполнении заказа той же суммой «сверху». Так кто же тогда? Объясняю.

Город у нас портовый. И в то время значительную часть населения составляли рыбаки – члены экипажей океанских рыболовецких траулеров. За неделю перед тем, как такой траулер после полугода работы в море швартовался в городском канале, у таксистов была полная информация о том, когда, во сколько и у какого причала он ошвартуется. Команда судна получала расчёт. Душа молодых моряков, в массе своей неженатых, требовала праздника, что находило понимание у определённой специфической категории лиепайчан. Понимание и готовность такой праздник обеспечить, а также принять в нём посильное участие. В эти дни работы хватало всем, вплоть до ночных бабочек с пониженной социальной ответственностью, на помощь которым порой приходил трудовой десант их коллег из Риги и Вентспилса. А, стало быть, часть доходов от рыбодобычи перепадала и медикам. Во власти работников диспансера было обойти правило об обязательной регистрации посещения их заведения прихворнувшим моряком.

Кроме заработка за шесть месяцев, отягощающего карманы тружеников моря, у них была масса обворожительных вещей, приобретённых на валюту в заграничных лавках во время заходов судна в иностранные порты для пополнения запасов топлива и продовольствия. Они привозили синтетические ковры, бумажные куртки с надписью во всю спину «Boston Bruins», японские зонтики, двухкассетные магнитофоны «Sharp», постеры с изображением полуодетых блондинок, полиэтиленовые пакеты с суровым ковбоем и чарующей надписью «Marlboro» и, конечно, жевательную резинку. Здесь весь этот  товар был недоступен даже для работников торговли. Да, в Советском Союзе жевательной резинки не было, отвечаю.

И начинался праздник. В то время, когда работники заводов и фабрик жили от получки – до получки, самым несчастным человеком в городе был кассир, выдававший зарплату официантам. Ему надо было сдать в бухгалтерию ведомость, а те забывали или просто не хотели стоять в очереди в кассу за деньгами, поскольку за вечер имели больше, чем значилось в ведомости за месяц. Кассир отлавливал их по одному. Хрен с вами,- кричал кассир,- не берите деньги, но хотя бы зайдите, распишитесь напротив фамилии!

Ровно в 23.00. пианист ресторанного оркестра произносил в микрофон: «Наши музыканты прощаются с вами и желают всем доброй ночи». После этих слов оркестранты имитировали озабоченное передвижение по эстраде, но инструменты в футляры не прятали. До закрытия ресторана оставался час. Этот час и был временем основного заработка музыкантов. Разгорячённые покорители океанов стояли в очереди к эстраде, сжимая в  натруженных руках заработанные тяжким трудом банкноты. «Я пью до дна за тех, кто в море!..»

К лиепайскому порту были приписаны около 30 судов БМРТ (большой морозильный рыболовецкий траулер) и БАТМ (большой автономный траулер морозильный), команда каждого из которых составляла под сотню человек. Учитывая это, а также то, что в Лиепае функционировал всесоюзный курорт с грязевыми ваннами, да и просто желающих отдохнуть у моря было достаточно, праздник не прекращался ни на день.

У меня было много знакомых, состоявших в близких отношениях с наличностью, но не могу сказать, что общение с ними доставляло мне большое удовольствие. Любой разговор начинался с темы денег, этим же и заканчивался. Я вырос в семье производственников. В этой среде деньги не являлись главным мерилом благополучия. Выучить ребёнка на инженера считалось здесь более престижным, чем выучить его на зубного техника, несмотря на то, что реальный заработок последнего был несравненно выше. Друзья моих родителей меж собой называли работников торговли «торгашами», а те, в свою очередь, их — «работягами» и «инженеришками».

Неисповедимы пути Господни. Вот и меня судьба вынесла в торгаши.

 

Глава 11

 

Слово «торгаш» носит некоторый пренебрежительный, негативный оттенок, подразумевая человека, сущность которого определяется поговоркой «Не обманешь – не продашь». Сегодня, занимаясь торговлей антиквариатом, предметами искусства и просто старьём, я частенько задумываюсь об этической стороне этой деятельности. Не секрет, что разница между честным торговцем и торгашом-жуликом достаточно размыта.

Приходит ко мне человек и говорит, что мой коллега, приёмщик из другого магазина его обманул, предложив за фарфоровую фигурку слишком маленькую цену. И где тут обман?- спрашиваю продающего фигурку,- приёмщик предложил вам деньги, которые он может заплатить, ваше право – согласиться с этой ценой, или назвать свою, или вообще отказаться от продолжения разговора.

Вся клиентура моего магазина, я сейчас говорю не о покупателях, а о продавцах, расположена между двумя условными полярно противоположными индивидуумами.

Первый приносит, допустим, мятое серебряное колечко и думает, что обладает сокровищем, продав которое, он надолго решит свои материальные проблемы. Он заранее готов к тому, что его сейчас будут обманывать. Если ему назвать реальную стоимость колечка, он убедится в обоснованности своих опасений и со словами «Вы меня совсем за дурака держите, это же серебро!» гневно удалится. Такого клиента я распознаю практически с порога и говорю ему, что он владеет дорогой вещью, за которую я просто не могу предложить настоящую цену. В его глазах я сразу начинаю выглядеть честным, а главное, понимающим специалистом. Уходя, он думает: «Вот человек, который может определить истинную ценность вещи. А ещё говорят, что все торгаши жулики».

Второй приносит, скажем, невзрачную картонку, на которой масляными красками изображён домик в тени старого дуба и просматривается подпись известного художника. Клиент говорит, что в живописи не разбирается, что картинка досталась ему от мамы, что жене она кажется очень мрачной, а сына кроме компьютера вообще ничего не интересует. Он принёс её сюда, только чтобы не выбрасывать, и цену обозначает двумя словами: «Сколько дадите». Такой человек достоин серьёзного разговора. Ему я объясняю, что сразу могу дать, допустим, пятьдесят евро, если он готов ждать, то цена может возрасти двукратно, что в столице он может выручить за неё ещё больше, но настоящую сумму он сможет получить, если картину удастся пристроить на аукцион. Довольный, он уносит в кармане совершенно нежданные 50.

В основе получения прибыли от торговли лежит принцип: купить подешевле, а продать подороже. И, тем не менее, я для себя давно уяснил, что обманывать – это не только нехорошо, но и невыгодно. А порой – и опасно. Проиллюстрирую это утверждение случаем из жизни. Вдул барыга лоху новодельный орден, клятвенно утверждая, что он оригинальный, а через полгода к нему приезжает тот лох в сопровождении серьёзных людей, при виде которых барыга суетливо проявляет готовность всю сумму вернуть. Серьёзные люди ему объясняют, что он полгода пользовался их деньгами, не платя процентов, размер которых они ему теперь и называют.

Тема подделок в среде коллекционеров безбрежна, на эту тему написаны романы и сняты фильмы. Не обойти эту тему и в настоящих записках. Здесь всё очень непросто, ибо в ходу два термина: копия и подделка. В чём разница? Разница в том, что продавец не выдаёт копию за оригинал, а на вопрос о подлинности вещи в крайнем случае отвечает, что за подлинность он не ручается и предлагает всю ответственность взять на себя покупателю. При реализации же подделки продавец идёт на обман, утверждая, что вещь оригинальная. Сама же вещь предварительно подвергается дополнительной обработке: если это дерево, то в нескольких местах высверливаются тонкие отверстия, имитирующие ходы жука древоточца, если металл, то на него наносится искусственная патина и прочее.

С настоящими подделками дела мне иметь не приходилось. Это совершенно другой уровень с абсолютно иными суммами. В кругу профессиональных мошенников продать подделку считается не менее сложным, чем её изготовить. И зачастую здесь жулик обманывает жулика. Превосходно суть таких операций описал О.Генри в своих рассказах из цикла «Благородный жулик». При этом очень важно выстроить ситуацию так, чтобы продавец не навязывал покупателю подделку, а уступал мольбам покупателя продать её.

Если вы, уважаемый читатель, не торопитесь, приведу несколько примеров.

После шторма люди на берегу моря собирают выброшенный прибоем янтарь. В основном это мелочь величиной с горошину, реже – с фасоль. И вдруг солидная дама замечает в руках мальчишки наряду с маленькими кусочками «солнечного камня» кусок неправильной формы величиной с хорошее яблоко, не меньше. Найти такой – большая удача. Кусок мокрый, в песке, с налипшими на него водорослями, явно только что поднятый. И женщина просит пацана продать ей этот кусок, предлагая за него сумму, которая, по её мнению, может его заинтересовать. Мальчишка, ох уж эта современная молодёжь, с презрением предложение отвергает, говоря, что мастер по обработке янтаря даст ему в десять раз больше. Даме таких денег жалко, но она соглашается и удовлетворённо кладёт в сумочку кусок канифоли, очень похожий на янтарь.

Понятен принцип, да?

В советские времена автомашина «Волга» была не столько средством передвижения, сколько символом престижа и особенно ценилась среди жителей южных республик. И за неё, как за супердефицит, могли дать две цены. Если же продавался лотерейный билет, выигравший «Волгу», то цена возрастала ещё круче, поскольку вдобавок возникала возможность легализовать нетрудовые доходы.

Этим и воспользовались мошенники, продавая подделку. Подделать лотерейный билет было очень трудно, почти невозможно. И они догадались подделывать газету с таблицей розыгрыша. Один из них работал наборщиком в типографии, и у него была возможность, когда печатался номер газеты с результатами розыгрыша лотереи, напротив графы «Автомашина Волга» заклеить на ротаторе серию и номер выигравшего билета. Отпечатав несколько таких газет, он потом аккуратно впечатывал на пустом месте номер и серию билета, который был ими заранее куплен. На этом этап изготовления подделки заканчивался и начинался этап её реализации.

В столичном автосалоне, в котором постоянно крутились наряду с обычными покупателями и автолюбителями всякие подозрительные личности, появлялся бородатый мужик в ватнике и побитом молью треухе – такой типичный сельский представитель российского Нечерноземья. Он продирался к кассе и через головы посетителей спрашивал у кассирши, где он может получить деньги взамен выигранной им в лотерею и ненужной в хозяйстве «Волги», размахивая при этом свёрнутой газетой. Кассирша в наступившей полной тишине объясняла ему, что магазин тут совершенно ни при чём. Мужик пытался скандалить, но его уже нежно отводила в сторонку группа южан. Участвовать с ними в сделке мужик категорически отказывался – деревня, что с него взять! Но, после долгих уговоров он уяснял наконец несомненную выгоду предложения и билет продавал.

Интересно здесь то, что покупателями приобреталась стопроцентно оригинальная вещь. Будучи сами жуликами и опасаясь подвоха, они скрупулёзно проверяли оригинальность билета государственной денежно-вещевой лотереи, не подозревая, что подделан не билет, а информация о его ценности.

Или ещё.

Одним из самых дорогих художников на антикварном рынке Латвии является Вильгельм Пурвитис, ученик Куинджи, основатель Латвийской академии художеств. Его картины, в основном – пейзажи, написаны в характерной манере и легко узнаваемы. Стоимость некоторых оценивается пятизначными числами. Что не может не привлекать мошенников от живописи.

И вот в одном из рижских рекламных приложений появляется объявление о продаже, нет, не картины, а старинной мебели. Мебель, судя по объявлению, находится где-то на отдалённом хуторе Рижского района. И туда выезжает пара перекупщиков – это такая категория дельцов, которые не утруждают себя содержанием магазина, и деятельность которых официально нигде не зарегистрирована.

На хуторе их встречает хозяйка, старушка – божий одуванчик, и ведёт в дом, в котором стоит мебель. Мебель, откровенно говоря, хоть и старая, но коммерческого интереса не представляет, и дельцы жалеют потерянного времени и расходов на бензин. Но вдруг один из них за спиной хозяйки начинает корчить страшные рожи компаньону и указывает ему глазами на дальний угол комнаты, где на стене висит картина. Эти ребята доки в своём деле, и оба застывают в позе пойнтера, почуявшего след дичи. Придя в себя, один из них небрежно спрашивает у хозяйки, нет ли ещё чего на продажу, чтобы уж не возвращаться порожняком. Второй говорит, что он, пожалуй, был бы не против купить вот этот лес. Старушка отвечает, что картина досталась её покойному мужу по наследству, он ей очень дорожил и завещал сыну. Гости просят осмотреть картину. Хозяйка с неохотой соглашается: «Только, пожалуйста, очень осторожно. Муж мне даже не разрешал протирать её от пыли».

Приезжие самым внимательным образом изучают подделку, в которой всё учтено – и старый холст с паутиной на подрамнике, и вековая рассохшаяся рама, тронутая жуком – точильщиком, и использованная художником палитра, и характерное направление мазка. И даже невыгоревшее пятно на обоях за картиной. Сомнений нет — автор Пурвитис.

Короче говоря, дельцы думают, что разводят на бабки полуграмотную сельчанку и её дурака сына, будучи классически разведены сами. И предъявлять претензии тут абсолютно не к кому. Хозяева хутора картину им не навязывали, а фамилию Пурвитис они вообще впервые слышат.

Кстати о подделках.

Среди моих постоянных клиентов много лет назад был мужчина, покупавший старые картины. Характерно, что его совершенно не интересовала живопись. Он скупал по дешёвке старые холсты, больше уделяя внимания задней поверхности. Для чего – не знаю. Изготавливал пурвитисов? И у меня всегда для него были припасены картины, которые не имели абсолютно никакого отношения к искусству. Одна из таких, помню, в виде свёрнутого рулона была засунута за шкаф.

Вот. И заходят как-то в магазин две дамы вполне себе интеллигентной внешности и соответствующего поведения. Одна из них ищет подарок (что-нибудь оригинальное) на день рождения мужу, вторая, её подруга, видимо, ей в этом помогает. Та, что озабочена подарком, сама не знает, чего хочет. Она перебирает пивные кружки, портсигары, какие-то украшения, долго вертит в руках песочные часы – и всё не то, не то. И тут её взгляд останавливается на засунутом за шкаф рулоне, и она просит меня развернуть его.

В Государственной Третьяковской галерее хранится картина Васнецова «Алёнушка», которая заслуженно считается одной из лучших работ русской школы живописи. Картина написана по сюжету русской народной сказки «О сестрице Алёнушке и братце её Иванушке». На этой картине художник замечательно изобразил неброскую красоту российской природы: затихший лес на исходе лета, отразившийся в спокойной заводи заросшего пруда, и прекрасную юную девушку, сидящую на камне. Но главное, что удалось автору, — это вызвать у зрителя чувство сострадания к тоскующей по потерянному братику девочке.

У меня за шкаф засунута копия этой картины, которую какой-то самородок рисовал, видимо, по памяти. Как умел, так и рисовал. Про убогие лес и пруд, изображённые неизвестным живописцем, разговор отдельный. Остановлюсь на образе Алёнушки. В кустах на берегу пруда в неестественной позе затаилась подозрительная тётка в длинном сарафане. У тётки тяжёлый боксёрский подбородок, злобное выражение лица и ярко выраженное косоглазие, что вызывает у зрителя, у меня, во всяком случае, вызвало, сочувствие к братцу Иванушке и надежду, что сестрица его таки не найдёт. Когда мне принесли эту картину, я ни на секунду не усомнился, что подлинник остался в Третьяковке. Взял я её только потому, что у меня на неё был гарантированный покупатель, ибо холст, без сомнений, был старым.

И вот теперь посетительница просит показать ей этот шедевр. Я не хочу этого делать, справедливо полагая, что незнакомые мне женщины, увидев картину, составят о магазине и его хозяине превратное впечатление. Какому мужчине хочется вызывать чувство жалости к себе? Но дама настойчива. Видимо, сказывается советская привычка видеть в припрятанном товаре хорошую вещь, отложенную «для своих». Пытаясь на ходу выдумать какие-то слова оправдания, уступаю клиентке и, пряча взор, холст разворачиваю. Женщина внимательно рассматривает картину, то отступая от неё, то приближаясь, после чего спрашивает у подруги: «Ну как?»

Она её купила, заплатив значительно больше, чем я смог бы получить от того постоянного покупателя. Убеждён, что это справедливо — как можно сравнивать цену за старую холстину с ценой за живописное полотно?

Во всей этой истории меня, ко всему, заинтересовало поведение второй женщины, которая не сделала ни малейшей попытки отговорить подругу от такого подарка. Думаю, это был яркий пример, так называемой, женской солидарности: «Пусть он, наконец, поймёт, кого выбрал в жёны».

Дама, купившая «Алёнушку», не стала постоянной посетительницей магазина, я её с тех пор вообще больше не видел. В связи с чем, меня одолевают самые мрачные подозрения. Уж не убил ли её муж? А если это так, то какова моя доля ответственности за преступление? И если я буду исповедоваться, стоит ли мне упоминать этот случай?

Тот давний эпизод и позволил мне сделать вывод, о котором я уже упоминал выше: не существует в природе вещи, которую невозможно продать.

 

Глава 12

 

Итак, Рознично — Оптовое Предприятие «Лиепаяплодоовощ». Горком послал меня в РОПу, куда я и прибыл на должность директора в июле 1983 года.

Но прежде упомяну об одном, казалось бы, незначительном эпизоде. Мой перевод был в стадии оформления. На новом месте работы я ещё не появлялся. И как-то вечером звучит звонок входной двери. На пороге стоит мужчина лет тридцати, представляется шофёром овощной базы, говорит, что узнал о моём назначении, и что у него в связи с этим есть серьёзный разговор.

Я не привык решать производственные вопросы в домашней обстановке, тем более – с незнакомыми людьми, но незваного гостя почему-то не выставил. И тот поведал мне о главной, по его мнению, проблеме на базе, а именно о нехватке транспорта и сказал, что знает, как её можно решить. К тому времени я уже неплохо разбирался в людях, и сразу понял, что проблема с транспортом заботит его меньше всего, а пришёл он решать личный вопрос. Так впоследствии и оказалось.

В Советском Союзе лидером среди грузовых автоперевозчиков было управление «Совтрансавто». Впрочем, оно работает и поныне.

Так вот, по словам моего гостя, машины «Совтрансавто», работающие на международных перевозках,  после определённого пробега списываются  на внутрисоюзные линии, где успешно эксплуатируются ещё долгие годы. Вот такой тягач с фурой и нужно было у «Совтрансавто» купить, а за руль посадить моего позднего визитёра. Ещё я узнал, что он уже побывал в Москве, где ему дали понять, что обсуждение данного вопроса — не его уровень. А поскольку прежний директор, мой предшественник, вопросом не заинтересовался, то эта многообещающая операция закончилась, можно сказать, не успев начаться.

Приступив к исполнению обязанностей на новом месте, я уяснил, что вопрос с транспортом находится в третьем ряду проблем, требующих безотлагательного решения.

Стояло лето – период, когда склады должны зачищаться и готовиться к приёму нового урожая, а в картофелехранилище стоял стойкий запах гнили, крыша над ним текла, насосная станция, откачивающая грунтовые воды, вышла из строя, цех по очистке картофеля для предприятий городского общепита пребывал в аварийном состоянии, на складе пылились металлоконструкции для строительства магазина в одном из городских микрорайонов. При этом должность главного инженера, в чьём ведении должно было находиться устранение этих бед, оставалась в течение года вакантной. Но самая главная проблема была в людях. Это был не коллектив единомышленников, а общество, поражённое склоками и взаимными обидами.

Совсем недавно, буквально перед моим здесь появлением, закончили работу многочисленные комиссии, расследовавшие причины и выявлявшие виновников загубленных зимой запасов. Ответственные работники, выгораживая себя, всю вину валили на коллег. Дирекция обвиняла в неисполнении должностных обязанностей подчинённых(!), товароведы винили кладовщиков за несоблюдение температурного режима, те – администрацию, не укомплектовавшую штат грузчиков, а также инженерную службу, не обеспечившую склад достаточным количеством термометров. И, как оказалось, все предупреждали всех, что дело идёт к катастрофе. И никто не внял этим предупреждениям.

На второй день работы секретарь, среди прочих входящих документов, положила на мой стол докладную записку от товароведа 3-го склада. В ней излагалось, что всё очень плохо, о чём товаровед и предупреждает директора и, предупредив его, снимает, таким образом, ответственность с себя. Записка была написана с изрядной долей драматизма, написана в двух экземплярах. Второй экземпляр с отметкой секретаря о приёме документа был аккуратно подшит товароведом в свою папочку в расчёте при необходимости прикрыть этой папочкой уязвимое место.

Я об этом случае вспомнил совсем недавно, когда по телевидению увидел последствия урагана, внезапно обрушившегося на Москву. Такое иногда случается. Администрация столицы одним из виновников несчастий, вызванных ураганом, назвала сотрудников Гидрометцентра, не предупредивших заранее о стихии. После этого едва ли не каждый прогноз погоды Гидрометцентром заканчивался фразой о возможности урагана.

Пришлось товароведу напомнить о её должностных обязанностях, в которых ни слова не было сказано о литературном творчестве, а, наоборот, было сказано об организации закладки картофеля на хранение и контроле соблюдения параметров хранения. Причём исполнять эти обязанности надо вне зависимости, есть директор или нет, прежний он или вновь назначенный. На следующий день, сменив босоножки на резиновые сапоги, товаровед проверяла качество помывки и дезинфекции отсеков хранилища.

Я знал, что весь груз проблем необходимо сдвинуть с места в первый год работы, пока я числился новым руководителем. Ибо через год отношение руководства ко мне и, соответственно, к предприятию изменится. Начальство, как городское, так и министерское, чувствуя и свою долю ответственности за случившееся, всемерно оказывало мне помощь. Это касалось выделения внеплановых средств, поставок вне очереди дефицитной техники, работы с подрядчиками, решения кадрового вопроса и прочего.

Очень повезло с кандидатом на должность главного инженера. Как ни странно, это была женщина. После получасовой беседы с ней я без колебаний подписал приказ о её назначении и не пожалел об этом впоследствии ни разу. На базе за ней прочно закрепилась кличка «железная леди». И завертелось. На крыше хранилища загудели факелы – бригада временно принятых специалистов со стороны укладывала рубероид, в самые короткие сроки был согласован выбор места для строительства нового магазина и вывезены на объект конструкции, на базе обосновались работники городской метрической лаборатории, которые занялись проверкой и ремонтом контрольной аппаратуры.

А у меня появилась возможность заняться работой с поставщиками — как местными колхозами и совхозами, так и представителями других республик, в основном – южных. Азербайджан поставлял нам раннюю капусту, Молдавия – первые помидоры, сладкий перец и кабачки, Абхазия – мандарины, Узбекистан – дыни.

Что называется, дошли руки и до транспорта. Свой автопарк состоял из нескольких машин. Это был бортовой ГАЗ, пара пикапов да «директорский» Москвич. Для развоза продукции по магазинам и обеспечения работ в случае получения груза по железной дороге привлекались машины специализированного городского автотранспортного предприятия, которых постоянно не хватало. При том, что простой под разгрузкой железнодорожных вагонов обходился очень дорого. Удалось получить от министерства грузовой бусик, но это не решало вопроса кардинально.

Первое время за мной буквально по пятам ходил водитель ГАЗа, тот вечерний гость, умоляя купить тягач с прицепом в «Совтрансавто», пока мне это не надоело и я не запретил ему вообще разговаривать на эту тему. Но, как оказалось, не он один бредил этой идеей.

Водителем моего служебного Москвича был молодой парень, с которым у меня сложились почти дружеские отношения. Во время командировок в министерство или частых разъездов по сельским хозяйствам района, хочешь – не хочешь, а приходится общаться. А он, будучи по природе общительным и, что я очень ценю в людях, остроумным человеком с прекрасным чувством юмора, мог поболтать на любые темы: от обсуждения нового диска «Deep Purple» — до матчей чемпионата мира по футболу, рассказать свежий анекдот или очень кстати процитировать героев Ильфа и Петрова или Гайдая. Был он почти безотказен, но без тени подобострастия. Например, если я был занят, допустим, сидел на затянувшемся совещании, мог зимним вечером забрать сынишку из музыкальной школы, но и получить среди недели свободный день безо всяких официальных заявлений на отгул. Тогда я сам садился за руль, и меня это ничуть не тяготило.

Так вот, по его же словам, он с детства был одержим романтикой дальних дорог, профессию шофёра считал самой лучшей, а с должностью водителя директорской машины мирился как с временной. Это от него я впервые услышал о седельном тягаче супер-МАЗе с полуприцепом-холодильником «Клеже-Франс». Когда я спросил, чем этот МАЗ лучше КАМАЗа, он возвёл очи к небу и мечтательно, словно речь шла о кинодиве, произнёс: «Он с турбонаддувом». И хотя затею с приобретением автопоезда считал неосуществимой, как-то мне сказал, что если «дело выгорит», то отдал бы всё на свете, лишь бы управлять таким монстром. Соответствующей категорией в своих водительских правах он, как мне показалось, гордился.

В повседневных заботах незаметно подкатила осень и началась самая горячая пора в работе любой плодоовощной базы — заготовка и закладка на хранение картошки, капусты, лука, моркови, засолка огурцов в бочках и закваска капусты в огромных чанах. Территория базы тонула в облаках выхлопа от десятков машин. Кладовщики, товароведы, весовщицы, лаборанты, грузчики и водители электрокар работали сверхурочно с полной нагрузкой, порой до изнеможения.

Вспомнился один забавный случай, произошедший на товарной станции, куда в адрес базы прибыла секция с репчатым луком. Вагоны поставили под разгрузку ближе к вечеру. У бригады грузчиков был позади рабочий день, так что сказать, что они приступили к выгрузке свеженькими было бы неправдой. Но, первые два вагона они разгрузили довольно быстро. На разгрузку третьего вагона было потрачено времени больше, чем на первые два. На секцию с луком опустилась ночь. Разгрузка последнего вагона тянулась мучительно – люди выбились из сил. На перекуры уходило времени больше чем на работу. Прозвучало предложение отложить разгрузку до завтра. Пойти на это было бы неразумно – с утра железнодорожники включили бы штрафные санкции. Но и рабочих было откровенно жалко.

И тут провидение, другого объяснения у меня нет, спустило на Землю своего посланника. Посланник был в образе абсолютно голой женщины, пересекавшей под лампами станционного освещения в двадцати метрах от места разгрузки рельсовые пути. Она была ослепительно бела кожей, хорошо сложена и шла совершенно раскованно, не обращая никакого внимание на происходящее вокруг. Хотя, надо отметить, что вокруг ничего и не происходило, не считая этой злосчастной разгрузки. Вполне возможно, что если бы секцию с луком поставили на другое место, свидетелей ночной прогулки незнакомой нудистки не оказалось бы вовсе.

Под свист и реплики грузчиков женщина невозмутимо пересекла пути и скрылась в переулках частного сектора. Откуда она шла в таком виде? Куда? Помню, я тогда в полной мере осознал роль допинга в повышении возможностей человеческого организма. Выплеск тестостерона сделал своё дело — без единого перекура работа была закончена меньше чем за час.

Вот в таком выматывающем режиме и проходила заготовительная кампания. Но как бы ни был труден любой из периодов жизни, он рано или поздно заканчивается. Закончился и этот. План заготовок по всем показателям был выполнен, коллектив был отмечен премией, и на повестке дня встал вопрос сохранения продукции.

Наступившую передышку я и решил посвятить попытке получения базой рефрижератора, не представляя, насколько безнадёжно это дело. Слух об этом быстро распространился как в министерстве, так и среди руководителей подведомственных предприятий. Директор автотранспортного предприятия Минпплодовощхоза, расположенного в Риге, при свидетелях заявил, что поставит мне ящик коньяку, если я пригоню в Лиепаю даже не рефрижератор, а тягач с обычным прицепом под тентом. Он знал, о чём говорил.

Короче говоря, в начале зимы я отбыл в Москву с тем же портфелем, в котором лежало несколько бутылок Рижского бальзама, лиепайский растворимый кофе и два письма на имя руководителя «Совтрансавто». Одно было подписано министром, второе председателем Лиепайского горисполкома (мэром). Сопровождал меня автор идеи – шофер бортового ГАЗа, который уже протоптал дорожку в «Совтрансавто» и мог быть на первых порах полезен.

 

Глава 13

 

Организация, с которой я связал свои надежды на обретение овощной базой тягача, оказалась значительно серьёзнее, чем я предполагал. Это я понял сразу по прибытии в Москву. Дело в том, что Главное управление Совтрансавто помещалось в историческом здании постройки 1900 года, известном как «доходный дом Хомякова» в самом центре столицы. В самом центре! – там, где берёт начало известная улица Петровка, пересекаясь с улицей Кузнецкий Мост, в двух шагах от Большого театра и ЦУМа. Какая попало контора такого места в Москве получить не сможет,- соображаю я, подавленный величием венского модерна. Доисторический лязгающий лифт возносит нас на четвёртый этаж знаменитого строения.

Первый день пребывания здесь уходит на знакомство с окружением генерального директора. Сразу скажу, что к гостям из Прибалтики отнеслись очень гостеприимно, разместив нас в двухместном номере ведомственной гостиницы для водителей дальнобойщиков где-то в промышленном районе города. Собственно, непосредственное «окружение» состояло из нескольких человек, включая секретаршу, водителя служебной машины директора – нет, не чёрной «Волги», а представительской иномарки (уникальный по тем временам случай) и шофёра управленческого микроавтобуса «Латвия», который исполнял курьерские обязанности и мелкие поручения начальства.

Шофёр этот заслуживает отдельного упоминания, ибо он, наряду с адресом Управления, характеризовал степень влиятельности организации, в которую мы попали. Это был бойкий парень, типичный москвич. Звали его Колюня. Свой бусик на ночь он парковал на базе, где мы ночевали, и если у нас не было никаких дел в городе, он после работы подвозил нас до гостиницы.

Так вот, как-то вечером, усевшись за руль, он сказал, что по дороге заскочит к одному знакомому. И мы поехали. За окнами – зимняя Москва. Промелькнул памятник Дзержинскому, «Детский мир», Исторический музей. И тут я оторопело вижу, что машина, игнорируя все мыслимые запрещающие знаки, вылетает на Красную площадь и тормозит где-то между Лобным местом и Спасской башней Кремля, освещая фарами брусчатку напротив храма Василия Блаженного.

Всё, что я здесь описываю – стопроцентно правдивое изложение происходивших событий —  вплоть до имён действующих лиц, каким бы невероятным это не казалось. Помню, я внутренне весь сжался, пытаясь представить – от кого и в какой форме последует возмездие за вызывающее вторжение в самое сердце нашей Родины. И оно, возмездие, не заставило себя долго ждать – вижу, к нам решительно направляется милиционер в перетянутом портупеей форменном белом тулупчике с жезлом впереди и кобурой сзади.

А Николай опускает водительское стекло и задаёт подошедшему постовому совершенно неожиданный вопрос: «А где Серёга?» Оказывается, у Серёги какие-то сегодня дела, и служивый объясняет, что они поменялись дежурствами, после чего начинает клянчить у Колюни карманный фирменный календарик «Совтрансавто» на наступающий новый год. Тот произносит известную, и не только в Москве, фразу: «Вас много, а я один», бусик разворачивается, и мы едем на базу. Ну?- проникаюсь я уважением к себе,- и сколько на этом свете нас, тех, которых возили по Красной площади на машине? Включая лиц, в чьи должностные обязанности входит дважды в год принимать военные парады.

На второй день пребывания в столице секретарша пропускает меня к генеральному директору, и я сразу презентую ему традиционный сувенир из Латвии – керамическую бутылку Рижского Чёрного бальзама. Директор, узнав о цели визита к нему, от бальзама пытается интеллигентно отказаться, поскольку не видит возможности оказать нам помощь. Он сожалеет о потраченном мной на командировку времени и говорит, что за тягачами, списанными с международных перевозок, стоит целая очередь подведомственных предприятий, что речи не может идти не то, чтобы о СуперМАЗе с рефрижератором, но даже о послеаварийном КАМАЗе с полуприцепом под тентом. Ещё я запомнил его фразу, что, сиди вместо меня перед ним его родной брат с такой же просьбой, он, генеральный директор Совтрансавто, всё равно был бы вынужден ему отказать, поскольку распределение таких автопоездов утверждается вышестоящей организацией — Минавтотрансом РСФСР, а министерство такую операцию не согласует ни при каких условиях.

Видя мой удручённый вид, секретарша пытается меня как-то приободрить, мол, хоть по Москве погуляете, походите по музеям – театрам. А что,- думаю,- срок командировки позволяет расслабиться – предварительно заказывая обратный билет на самолёт до Лиепаи, я, честно говоря, не рассчитывал на столь оперативное решение своего вопроса. Только второй день пребывания в Москве, а результат уже в кармане — это быстро я управился. Мой сопровождающий, понимая, что карьера дальнобойщика как-то не задалась, вижу, тоже приуныл.

Я всегда пытался относиться к неудачам философски. Ну не получила база рефрижератора, но ведь ничего же и не потеряла. Работали же мы как-то без него. Правда, добавляла неприятного осадочка в душу предстоящая воображаемая сцена в министерстве, когда коллега, тот, что обещал в случае успешного завершения дела выставить ящик коньяка, всенародно поинтересуется, сколько автопоездов я раздобыл. Непременно спросит. Ничего, переживу. Не вешаться же теперь.

Такой известный случай. Один хозяин антикварного магазина купил на блошином рынке кучку монет разного возраста, разных стран, разного достоинства. Купил недорого, отдал десять евро за всё. Дома он их перебрал, оценил и выставил на продажу. Правда, осталась одна медная монетка, которой не было в его каталоге. Углубляться в историю он не стал, видимо, поленился и поставил на неё цену 2.000 евро. Ясно, что поставил от балды, мол, пусть пока лежит. Проходит какое-то время, и эту монетку у него покупает залётный посетитель, не из постоянных. Причём, берёт не торгуясь. Это антиквара и насторожило. Ему бы, срубившему на ровном месте две тысячи, прыгать от восторга, а он озаботился. И выясняется, что монета китайская, что таких монет во всём мире числится три штуки, а конкретно его монета, та, которую он держал в руках, уходит на престижном аукционе за полтора миллиона. От душевных мук он избавился самым простым способом — наложил на себя руки.

Другая история. Мой добрый знакомый, российский бизнесмен, человек небедный, любитель русской старины,  в своё время купил в Крыму мебельный гарнитур.

Начну издалека. У семьи последнего российского императора было две яхты. Яхты назывались «Штандарт» и «Полярная звезда». Кстати, где-то в начале 60-х годов я, будучи пацаном, бегал с приятелями по палубе «Полярной звезды», которая тогда была ошвартована в Лиепайском городском канале и тогда же закончила существование в качестве мишени для ракетных стрельб. Яхта «Штандарт» принадлежала Божьей милостью самодержцу Всероссийскому Николаю Второму, «Полярная звезда» – его супруге, императрице Александре Фёдоровне. И вот, с яхты «Штандарт» списывается на берег боцман, прослуживший на судне верой и правдой, можно сказать, всю жизнь. В это время на яхте происходит смена интерьера, и царь в благодарность за службу дарит моряку свой кабинет с соответствующей дарственной грамотой. Боцман уезжает доживать свой век в благодатный Крым, где его потомки через сто лет выставляют кабинет на продажу. И мой знакомый, повторюсь, его покупает. А купив, перевозит в свой дом в ближнем Подмосковье. В одну из морозных зим отопительная система особняка не выдерживает интенсивной топки, и дом вместе с гарнитуром и грамотой гибнет в огне пожара. Есть у евреев очень мудрое обращение к Богу: «Спасибо, Господи, что взял деньгами».

То есть, если в первом случае человек не перенёс упущенной прибыли, то во втором – сравнительно спокойно пережил прямой и немалый убыток. Будучи знакомым погорельца, не думаю, что седина в его бороде появилась после пожара.

Так вот, я тоже не драматизирую материальные потери, а тем более, возможную, но неслучившуюся выгоду. Во всяком случае, стараюсь. В противном случае жизнь могла бы превратиться в пытку, в особенности последний её период, связанный с торговлей антиквариатом.

Но вернёмся в Москву.

В тот, не самый удачный из прожитых мной день, мы побывали на закрытии персональной выставки Шилова в выставочном зале, что на Кузнецком мосту, с участием самого маэстро. Причём совершенно случайно: вышли из дверей Управления и увидели хвост очереди. Шилов (дорогой костюм, ухоженная грива волос) на правах хозяина вальяжно прохаживался между групп посетителей, с кем-то раскланивался, кого-то обнимал, раздавал автографы. Мне выставка понравилась, хотя к его творчеству я отношусь очень неоднозначно. Будучи портретистом, он зачастую в своих работах не добивается простого сходства с изображаемой моделью. Не похож на себя Юрий Гагарин, а в человеке с гитарой невозможно узнать Владимира Высоцкого. Ещё художнику порой изменяет чувство меры – эти меха, парча, бронза… Зато портреты неизвестных стариков в немудрёной обстановке бесспорно удаются. Я долго стоял у картины, висящей ныне в Третьяковке, под названием «Зацвёл багульник». Может быть, старушка, изображённая на ней, тоже не похожа на оригинал, просто нам в данном случае не с кем сравнивать. Ладно, о вкусах не спорят.

А вечером мы пошли на командную встречу по боксу СССР-США. Наши победили с подавляющим преимуществом.

Ну что тут скажешь, у жизни в столице есть свои преимущества.

Но, ни вернисаж, ни бокс не смогли отвлечь меня от размышлений о моей командировке. С горькой мыслью о её бесполезности я и уснул на койке в люксе на втором этаже служебной гостиницы для шоферов, окно которого выходило в гараж. Запомнилась где-то услышанная или прочитанная мудрость: если вы столкнулись с неразрешимой проблемой, ложитесь спать. Утро вечера мудренее,- справедливо говорят в народе.

О наступающем начале нового дня я догадался по рёву прогреваемых в гараже двигателей. Гараж тот был неимоверных размеров во всех трёх измерениях. В нём запросто можно было бы поместить небольшой футбольный стадион. Нет, не футбольное поле, а именно – стадион со всеми трибунами. В этом случае «двухкоешный нумер», давший приют гостям из Латвии, смог бы сыграть роль скромной VIP-ложи.

Дел у меня сегодня никаких не было, если не считать запланированного на вечер визита к родне, все дела я обстряпал вчера. Спешить было некуда, и я под храп сослуживца мог предаться разлагающей сознание томной неге. Вот в таком полусне – полуяви и пришла мне в голову мысль, поначалу показавшаяся безумной.

 

Глава 14

 

В советское время главным законодательным органом государства был Верховный Совет СССР. Это – как сейчас Государственная Дума РФ. Верховный Совет формировался из депутатов от всех регионов Союза, жители которых и делегировали их во власть. Причём, депутатами избирались лица, необязательно проживающие в том регионе, в котором жили их избиратели. Впрочем, система эта в современной России действует поныне. Например, Нарусова избиралась в Совет Федерации от Брянской области, а Абрамович был депутатом Госдумы по Чукотскому избирательному округу (где – Абрамович и где – Чукотка). И прочие.

На момент описываемых событий работал в Верховном Совете среди нескольких депутатов от Латвийской ССР один, о котором пойдёт речь. Это был выдвинутый Лиепаей участник боевых действий Великой Отечественной войны, главнокомандующий Военно-Морским Флотом, заместитель министра обороны СССР, Адмирал Флота Советского Союза Горшков Сергей Георгиевич. Выдвижение его кандидатуры нашим городом выглядело вполне закономерным, поскольку в Лиепае располагалась крупная военно-морская база надводных кораблей, а также базировалась эскадра подводных лодок. Горшков неоднократно посещал Лиепаю, совмещая служебные обязанности с общественными. Я пару раз видел его в президиуме городских торжественных собраний. И вот сейчас, в Москве, вспомнил о нём.

Управление «Совтрансавто» стало для нас на период командировки чем-то вроде штаб-квартиры. Так что, из гостиницы мы поехали прямиком туда. Здесь нас угостили нашим же кофе, здесь я узнал телефонный номер приёмной Горшкова, отсюда по этому номеру, дивясь своей наглости (других дел у командующего ВМФ нет, как улаживать проблемы Лиепайской овощной базы) и позвонил. Ответил мне дежурный офицер приёмной, представившись по-военному, с указанием должности и звания. Когда он понял, что его шеф интересует звонившего в качестве депутата, то переключил меня на другой телефон. Как оказалось, у Горшкова было два адъютанта: первый занимался делами флотоводца Горшкова, а второй – делами Горшкова-депутата. Вот с этим, вторым, я все последующие дни и общался.

Уяснив суть моих притязаний и не дослушав до конца сбивчивого от волнения изложения ситуации, он произносит фразу, поразившую меня. Поразившую — это мягко сказано. Я готов был к любой реакции на свою просьбу кроме этой. Дословно он говорит:

— Вас ко мне сам Бог послал.

Не поверив своим ушам, вернее – уху, переспрашиваю:

— Простите?

В ответ слышу:

— Вы где?

— В Москве,- отвечаю.

Не скрывая загадочной радости по поводу моего пребывания в столице (я теряюсь в догадках), адъютант диктует адрес Главного Штаба ВМФ в Большом Козловском переулке, объясняет, как туда добраться, спрашивает мои фамилию, имя и отчество и говорит, что завтра в 11.00. в бюро пропусков будет оформлен пропуск на моё имя. Возьмите,- добавляет,- документ, удостоверяющий личность.

Вечером, находясь в гостях у родственников, ограничиваюсь за ужином двумя рюмками, объясняя воздержание вызовом к заместителю министра обороны. Все хохочут. Среди родни я числюсь завзятым шутником. Кто-то говорит: «Он не ждал от срочного вызова в ставку ничего хорошего».

Насколько это повествование было бы интереснее, удостойся я, тщательно выбритый поутру, высокой аудиенции! Увы. Прибыв на следующий день в назначенное время по указанному адресу, закатываю губу обратно – главнокомандующего в штабе нет. В слегка приоткрытую, словно для кошки, дверь его кабинета единственное, что удаётся увидеть из приёмной – это в человеческий рост напольный глобус. Адъютант — весёлый словоохотливый молодой капитан второго ранга, рассказывает, что шеф в Москве бывает редко, поскольку хозяйство, которым он поставлен управлять – обширное и беспокойное: четыре флота на разных рубежах страны, морская авиация, перевооружение, реконструкция портов, океанские учения (на дворе холодная война), и прочее, и прочее.

Наконец-то выясняется и причина его радости в связи с моим появлением. Дело в том, что приближается дата, когда депутат Верховного Совета должен отчитаться перед избирателями о проделанной работе. И мой звонок как раз оторвал адъютанта от составления этого отчёта, заключавшегося, грубо говоря, в высасывании из пальца каких-то малозначительных даже в масштабе нашего города мероприятий. Внезапно (как всегда) оказывается, что отчитываться практически не о чем. Другое дело – рефрижератор! Тут есть о чём поговорить! Это же прямая забота о жителях Лиепаи, дополнительная возможность обеспечить горожан продуктами питания! Адъютант смотрит на меня с нескрываемой симпатией.

Я, в свою очередь, опасаясь спугнуть нежданную удачу, всё же вынужден предупредить его, что дело это сомнительное, если не сказать — безнадёжное, что списанных с международных линий автопоездов ждут многочисленные специализированные автопредприятия, что… Мой собеседник снисходительно улыбается:

— Вы, очевидно, не совсем понимаете, на какой уровень вышло решение вашего вопроса.

Пропади я пропадом, если сейчас способен вообще что-нибудь понимать! Но, беру себя в руки, и мы тут же садимся сочинять письмо о выделении… О внеочередном выделении,- дополняет адъютант, которого поджимают сроки отчёта,- седельного тягача МАЗ-5432…Двух!- я окончательно теряю связь с реальностью,- двух седельных тягачей МАЗ-5432, списанных по пробегу с международных линий, в комплекте с полуприцепами-рефрижераторами «Клеже-Франс» Рознично-Оптовому Предприятию «Лиепаяплодовощ».

Пока письмо печатается и регистрируется, мне предлагается пообедать в здешней столовой и посетить расположенный на втором этаже этого же здания магазин, о котором не могу не рассказать особо. В этот магазин, можно было попасть со двора через отдельный вход по пристроенной к зданию деревянной лестнице.

Не знаю, как сейчас, а в советское время существовали магазины «Сельпо», название которых расшифровывалось просто: Сельское Потребительское Общество. Мне приходилось бывать в таких магазинах. Они были характерны странным на первый взгляд подбором товара: рядом с резиновыми сапогами и цинковыми вёдрами на прилавке источал запах семечек початый куб халвы, висели на стене конские хомуты, лежали свежеструганные топорища, на полках стояли тройной одеколон, пиво в бутылках, лежало хозяйственное мыло.

И хотя никаких хомутов и вёдер в том магазине не было, но ассоциация возникла сразу, как только я переступил порог тесноватого помещения. Заканчивался 1983 год. Ситуация в стране с товарами широкого потребления (ширпотребом) характеризовалась словом «дефицит». Вот, исходя из этого, и был сформирован предлагаемый ассортимент данной торговой точки.

Я работал в торговле, но и у меня глаза разбежались. Здесь были венгерские яблоки, марокканские апельсины, финский сервелат, югославская буженина в банках, висели модные женские «дутые» пальто и несбыточный предел мечтаний граждан великой страны – дублёнки, на прилавке лежали рулоны джинсовой и вельветовой ткани, в углу на полу стояла башня из  жигулёвских покрышек. И это в то время, когда в обычных магазинах было – шаром кати, а имеющийся товар своей невзрачностью наводил на покупателей смертную тоску. В общем, моё тогдашнее состояние сегодня способны понять только те, кто может сравнивать нынешние магазины с теми, советскими, то есть, кому за пятьдесят. И всё это сказочное изобилие можно было купить не за специальные чеки, как в магазинах сети «Альбатрос» для моряков загранплавания, не за валюту, как в магазинах сети «Берёзка», а за обычные советские рубли, коих в моих карманах было до обидного мало. Помню, купил я там жене кожаную сумочку, сыну две масштабные модели автомобилей, себе флакон сирийского одеколона.

Одним из приоритетов грянувшей в конце 80-х перестройки стала борьба с привилегиями партийной номенклатуры. Было неправильно, когда кто-то ехал на работу к восьми в переполненном автобусе, а кого-то везли к девяти на персональной «Волге». Даёшь истинное, а не декларируемое равенство! И советские люди, отказавшись от строительства коммунизма, решили построить рай на Земле, ориентируясь на американский глянцевый каталог «Walmart». Это только машиной нельзя управлять с запредельными промиллями в крови, а страной, как выяснилось, можно. И результаты того управления нас озадачили. Оглядываясь на бомжа, ковыряющегося в мусорном контейнере, мы силились понять, а не привилегиями ли называются отданные в частное владение нефтяные промыслы?

Ладно.

Когда я с заветным письмом, адресованным Минавтотрансу, покидал здание Главного штаба ВМФ, у меня от обилия впечатлений слегка туманился рассудок. До министерства, что по московским меркам было рядом, я добрался пешком меньше чем за полчаса. Туда уже позвонили, и у меня без лишних разговоров приняли документ. Приказ о выделении машин,- сказали,- будет готов завтра.

На следующий день я положил этот приказ на стол гендиректора «Совтрансавто», и тот вдруг совершенно неожиданно проявил трогательное участие в моей судьбе. Он рассказал, насколько приобретение этих автопоездов усложнит работу возглавляемого мной предприятия, красочно обрисовав проблемы, связанные с их эксплуатацией и техническим обслуживанием. Он сказал, что вывод машин с международных маршрутов и их передача стороннему владельцу потребует времени, что порой на такую операцию уходит от нескольких месяцев – до года, что возможны скрытые дефекты, поскольку техника всё-таки не новая. Взамен он предложил мне принять два КАМАЗа с фурами под тентом в отличном состоянии практически уже сегодня.

Ну что тут скажешь, ещё два дня назад, получив такое предложение, я был бы на седьмом небе от счастья. А теперь от него вежливо отказался. Говоря о времени, необходимом для оформления передачи машин, директор сильно преувеличивал, как оказалось. На всё – про всё ушло около недели. Было ясно, что его торопили.

Я вызвал из Лиепаи второго водителя, того самого шофёра «Москвича», встретил его, прибывшего с горящими глазами, в последний раз обошёл всех своих новых знакомых, тепло простился с каждым и отбыл восвояси – дома ждали неотложные дела, а командировка и так затянулась.

Приехал и сразу, что называется – завертелось. Синоптики обещали морозы, и я, памятуя о недостаточной теплоизоляции склада, распорядился дополнительно утеплить въездные ворота отсеков и подготовить непосредственно в помещениях картофелехранилища места для костров. Москва осталась в воспоминаниях, словно её и не было.

Не забуду того дня, был понедельник, когда, приехав утром на работу, увидел стоящие напротив конторы два белоснежных тягача с рефрижераторами. Здесь, во дворе базы, они выглядели гораздо внушительней своих собратьев, встречающихся на дорогах. Водители, несмотря на усталость, сияли как именинники. Вокруг толпились наши работники. Меня просто распирала гордость, которую я изо всех сил пытался скрывать. Таких машин не было ни на одном предприятия города, даже на тех, которые именовались автотранспортными, да и на всю Латвию их были единицы.

Надо сказать, что в работе они нам очень пригодились. Вся тропическая экзотика – бананы, апельсины, грейпфруты и прочее — приходили в Латвию через порты Риги и Вентспилса. Лиепайский порт торговых судов не принимал. А поскольку простой судов под разгрузкой обходился очень дорого, помощь наших 20-тонных фур всякий раз была просто неоценима. Ну и конечно, пользуясь этим, мы получали дефицитные продукты сверх выделенных министерством фондов. Кроме этого, значительно оживились наши связи с южными республиками.

Вот так знаменитый депутат помог своим избирателям в деле обеспечения их продовольствием.

Да, а обещанного рижским коллегой коньяка я так и не увидел. Какой там ящик! Хоть бы бутылку для приличия поставил.

 

Глава 15

 

Работе на базе «Лиепаяплодовощ» я отдал два года. Ровно два года, по истечении которых вновь предстал пред ясные очи секретаря Горкома с напоминанием о содержании нашего разговора двухлетней давности. Тогда горкомовский босс поставил условием моего освобождения от номенклатурной зависимости наведение порядка на вверенном мне предприятии, о чём я теперь перед ним и отчитывался.

Не знаю, может быть, мой партийный начальник рассчитывал, что я по ходу работы на новом месте как-то втянусь, прельщусь благами, которые даёт работа в торговле и буду тянуть лямку до пенсии. Во всяком случае,  его реакция говорила о том, что моё появление с просьбой об освобождении было для него достаточно неожиданным. Но, видя мою настойчивость, он скорее всего решил, что насильно мил не будешь, и вольную мне подписал. Ушёл я, как говорится, по-хорошему.

И опять было жалко расставаться с людьми. Похоже, что-то подобное ощущали и мои подчинённые. На небольшом прощальном банкете, собранном по окончании моего последнего рабочего дня женщинами управления, некоторые даже совершенно неожиданно для меня прослезились.

Новое место работы, что называется, подвернулось. Один приятель сказал, что довольно длительное время остаётся вакантным место заместителя начальника театра. Эта идея мне показалась абсурдной. Образование я получил техническое и со спецификой работы театра, как такового, был знаком исключительно в качестве даже не театрала, а случайного зрителя. Несколько расширяли моё представление о закулисье разве что театральные анекдоты.

Но оказалось, что должность заместителя начальника не предполагала решений каких-либо творческих задач, а включала руководство постановочной частью: реквизиторским и костюмерным цехом, художественной и столярной мастерскими, гаражом. Сюда же входили материально-техническое снабжение и частично организация гастролей.

В нашем городе было два театра. Один, старейший в Латвии Лиепайский драматический театр, занимал построенное специально для него здание. И второй, полное название которого звучало так: «Театр Дважды краснознамённого Балтийского флота имени Всеволода Вишневского». Этот работал в помещениях Лиепайского Дома офицеров и подчинялся Политуправлению Балтфлота. Во главе его стоял не директор, как это было в обычных театрах, а начальник, как было заведено у военных. Начальник окончил специальное училище (есть такие в системе образования Министерства обороны), имел воинское звание капитана второго ранга и появлялся на службе исключительно в чёрной форме морского офицера. Вот после краткой беседы с ним я и приступил к исполнению своих обязанностей на новом месте.

И уже на второй день работы не знал, в какой угол креститься, что в мои обязанности не входит руководство труппой, которая жила в состоянии постоянной междоусобицы, не затухающей, по словам ветеранов, ни на день. Междоусобица эта, как пожар на болоте, – то тлела где-то в глубинах коллектива в виде пересудов, то вырывалась на поверхность гневными выступлениями на общих собраниях. Здесь я впервые услышал фразу «Против кого дружим?» и ответ на вопрос о здоровье – «Не дождешься».

К слову сказать, однажды уже судьба подарила мне возможность довольно близко познакомиться с актёрами в неофициальной обстановке. Случилось это во время моей командировки в Архангельск за шпалами, о которой я рассказывал выше.

Было это летом 1982 года. Устраиваясь тогда в гостинице, я первым делом поинтересовался, есть ли в моём номере телевизор. Дело было в том, что командировка по времени совпала с Чемпионатом мира по футболу. Этот праздник проходит раз в четыре года и длится меньше месяца. Остаться без трансляций матчей было бы крайне обидно.

Но именно так и случилось. Оказалось, что днём ранее в гостинице поселился коллектив московского Театра имени Ермоловой, прибывший в Архангельск на гастроли. Телевизоров в гостинице было меньше, чем номеров. И благодаря настырности администратора театра, все телевизоры оказались сконцентрированы в номерах работников сцены.

Расстроенный этим обстоятельством, сталкиваюсь в фойе с группой людей, среди которых вижу пару лиц, знакомых по ролям в кино. Ага,- говорю,- вот кого мне надо благодарить за то, что остался без футбола! Выслушав мои претензии, москвичи радушно пригласили меня в люкс администратора, где вечером планировалось отметить начало гастролей, и где стоял телевизор. Я явился с бутылкой Рижского бальзама, был восторженно принят и тут же одарён пропуском на все спектакли. Так что, днём я обивал пороги кабинетов Лесоснабсбыта, а вечером мог придирчиво выбирать между живым спектаклем и телевизионной трансляцией футбольного матча. Вспомнилась фраза профессора Преображенского: «…ко второму акту поеду».

А та вечеринка мне запомнилась как скучная пьянка, хотя я ожидал весёлого вечера в духе телевизионной передачи «Приют комедиантов» с описанием смешных случаев и остроумных розыгрышей из жизни актеров. Уже после второй рюмки начались выяснения отношений, высказывание взаимных претензий, воспоминания о давних обидах и несправедливо отнятых ролях. Хорошо, что в дальнем углу стоял телевизор, у которого я уединился, тактично выключив громкость.

Это распространённая ошибка зрителя — наделять артистов свойствами героев, сыгранных ими на сцене или в кино, забывая о том, что озвучивают они текст, написанный драматургом, а действуют согласно воле режиссёра.

Но вернёмся в Лиепаю.

Моё появление в стенах храма военно-морской Мельпомены совпало с появлением здесь нового главного режиссёра. Это была молодая женщина Ольга Глубокова, окончившая с отличием ГИТИС и успевшая поработать (мир тесен) в том самом театре Ермоловой.

И коллектив актёров, который до появления нового главрежа раздирался взаимными склоками, сплотился в двух коалициях. Первая была привечена и обласкана главрежем, членов этой коалиции режиссёр «видела» в планируемых ей для постановки спектаклях, им были предложены главные роли. Вторая коалиция состояла из отвергнутых режиссёром актёров. Отвергнутых по разным причинам, в том числе по причине личной антипатии.

Я не раз приходил в новые коллективы в качестве руководителя. И всякий раз сталкивался с оппозицией. Это неизбежно, поскольку «новая метла метёт по-новому», а люди все разные. Разные по возрасту, по характеру, по темпераменту, по отношению к делу и прочее. И до сих пор считаю, что плох тот руководитель, который в процессе работы теряет союзников и множит ряды несогласных. Всё-таки, хороших людей несравненно больше, чем плохих. И в умении привлечь их на свою сторону и заключается одна из главных задач человека, поставленного руководить ими. Даже принимая в нашем случае во внимание театральную специфику.

Актёры в массе своей народ своеобразный — это мягко выражаясь. Они живут в своём придуманном мире. Я наблюдал со стороны, как оставшись наедине с собой, человек мог вести темпераментный монолог, сопровождая его активной жестикуляцией. Эти странности могли проявляться и в общении с окружающими. Причём, как я заметил, чем талантливее был человек как актёр, тем больше он был «не от мира сего».

А ещё в каждом театре есть такая категория, как ветераны сцены – люди, живущие своим прошлым. Как актёры они совершенно невостребованны, поскольку возрастных ролей в пьесах мало, но, тем не менее, в штате театра они состоят, исправно ходят на службу, иногда несут какие-то общественные нагрузки. На них, как на любых других тружеников, распространяется Кодекс Законов о Труде. Уволить их не за что, хотя они не работают, а зарплату получают. Это несчастные люди, поскольку прекрасно понимают, что зря едят свой хлеб. В пору затянувшейся юности, череды романов, разводов, гастролей многие из них так и не обзавелись семьями, не успели завести детей, и теперь, вдобавок ко всему, страдают от одиночества. Они словоохотливы и благодарны каждому, готовому выслушивать их скучные монологи.

Помню, сидел я у себя, составлял заявку на пиломатериалы. Приоткрылась дверь, в которую заглянула пожилая заслуженная артистка. Увидев, что в кабинете кроме меня никого нет, а я занят тем, что смотрю в потолок, она видимо решила как-то скрасить мой досуг. Рассказывая о сыгранных ролях, она словно любовалась собой, той, молодой и красивой.

— Нет плохих ролей,- говорила она,- есть плохие исполнители. Играла я в одной постановке отрицательного персонажа – отъявленную немецкую нацистку, произносившую монолог о превосходстве арийской расы. На мне было длинное облегающее чёрное закрытое до подбородка платье, единственным украшением которого был Железный крест. Когда, закончив свой монолог, я, надменно окинув взглядом зал, покидала сцену, то поворачивалась к зрителям спиной и все видели, что глухое платье имеет сзади глубокий вырез — едва не до копчика. Ах, как на это реагировала публика! Я чувствовала ту реакцию затылком. В финале я несчётное число раз выходила на поклон. Меня заваливали цветами. Теперь, увы, не тот зритель. Да и режиссёры измельчали.

Ну вот.

И появляется в театре новый режиссёр, такая молоденькая столичная штучка, которой в институте преподавали всенародно известные личности – мастодонты сцены. Попав, ну что говорить, в периферийный заштатный театр, она ощущает себя этаким мэтром, таким культуртрегером, а своё новое окружение – недостойным театральным плебсом. И не особенно скрывает это.

Я однажды совершенно случайно стал свидетелем занятия по сценическому мастерству. В репетиционный зал, в котором собрались на занятие актёры, вошла режиссёр с детским мячиком в руках. Она предложила присутствующим представить мячик бомбой, готовой вот-вот взорваться, и небрежно ногой катнула мячик в их сторону. И актёры, как совсем молодые, так и опытные, за спиной которых было множество сыгранных ролей, должны были изображать ужас, прятаться за коллегами, отползать от мячика, пытаться лезть на стену. Не знаю, может быть для студентов второго курса театрального института подобные занятия полезны, скорей всего – полезны, но, думаю, та же заслуженная артистка чувствовала себя в этой ситуации унизительно.

Люди, которым, режиссёр закрыла путь на сцену, место, где они только и способны жить полной жизнью, эти люди и составили воинственную оппозицию новой власти.

Вот так, устроившись на новое место работы, я стал свидетелем закулисной театральной войны. Что в театральном мире, увы, не ново. Примеров масса.

Скажем, трагическое разделение, если не сказать –  раскол по живому МХАТа на художественный театр им.Горького под руководством Дорониной и театр им.Чехова под руководством Ефремова и всем тем, что сопровождало раскол.

Или травлю в Театре на Таганке пришедшего вместо Любимова режиссёра Эфроса. Совершенно безобразную травлю, в ходе которой актёры не брезговали ничем – в ходу были бойкот, подмётные письма, Эфросу резали пальто, царапали его машину, подпирали дверь квартиры палкой. И довели до смерти от инфаркта. Одним из инициаторов кампании был актёр и поэт Леонид Филатов, который впоследствии свою тяжёлую болезнь считал Божьей карой за содеянное.

А сколько история театра знает исковерканных судеб актрис, отвергнувших путь к славе через диван в служебном кабинете! А сколько несчастных, изведавших этот путь!

А конфликты между актёрами! Самые известные: между Высоцким и Золотухиным, Басилашвили и Борисовым, Орловой и Марецкой.

Ответственность за моральную атмосферу в коллективе театра, мне кажется, должны взять на себя режиссёры, которые являются не только художниками, носителями творческих замыслов и новых идей, но и в первую очередь руководителями, на которых лежит бремя ответственности за подчинённых.

Кстати, творческий путь Ольги Глубоковой отмечен не только интересными постановками в различных театрах страны, но и чередой склок и распрей, сопровождавших этот путь. Как рассказал один наш общий знакомый, сравнительно недавно в Краснодарском молодёжном театре она, не проработав в должности главного режиссёра и года, вынуждена была оттуда уйти. Очередная труппа в очередной раз её не приняла.

Моя работа на новом месте по напряжённости, по ответственности, по сложности стоящих задач не шла ни в какое сравнение с предыдущей. Здесь я впервые за последние годы не задерживался по окончании рабочего дня, за исключением нескольких эпизодов, связанных со сдачей спектакля. Восьми часов на всё про всё хватало мне с лихвой.

Запомнилось несколько командировок, связанных с организацией гастролей театра в летний период на Украину. Это были поездки в Киев, Феодосию, Одессу.

Одесса! Сколько написано и рассказано об этом городе и о населяющих его украинцах, русских, евреях, молдаванах – всех, кто носит звание «одессит».  Их разговоры в быту — на улицах, в общественном транспорте, эту обыденную, зачастую неграмотную речь простых людей можно записывать и издавать, не редактируя (Боже сохрани), отдельными сборниками  Что многие, кстати говоря, и делают, зарабатывая на этом деньги. Родившиеся здесь Бабель, Катаев, Олеша, Жванецкий и многие другие известные писатели посвятили своему городу и его населению романы, пьесы и рассказы, остающиеся популярными на протяжении десятков лет.

Быть в Одессе и не зайти на местный базар, широко известный как «Привоз», невозможно. В дальнем углу Привоза расположилась барахолка. Товар, который лежит на столах, лотках и просто на земле полностью отвечает этому названию. Вижу, к пожилому продавцу, торгующему разным хламом, обращается хорошо одетая дама:

— Мужчина, ну как вам не стыдно предлагать эти гнутые гвозди! Вы хотя бы их выпрямили.

Тот отвечает:

— Ой, мадам, вы ничего не понимаете в коммерции. Посмотрите на эти гвозди. Если я буду их выпрямлять, половина сломается.

Он что, этот коммерсант, шутит? Он что, рассчитывает быть записанным и опубликованным? Нет, он просто разговаривает так.

Я был в Одессе, дышал её воздухом, общался с её людьми. А ещё посетил Театр оперы и балета. Учитывая, что спектакль был вечерним, учитывая аншлаг, это было бы невозможно, если бы у меня не было служебного удостоверения. Как я убедился, среди театральных деятелей очень высока корпоративная солидарность. Пару лет до этого группа служащих и актёров нашего театра посмотрела несколько спектаклей Театра на Таганке, билеты на которые числились в группе супердефицита, люди стояли за ними в очереди ночами.

Что ещё мне запомнилось из тех командировок?

Киевский театр Леси Украинки. Футбольный матч «Динамо» — «Шахтёр», с которого я привёз сыну автограф Олега Блохина.

Итогом тех командировок стал согласованный с Министерством культуры Украины договор на гастроли нашего театра в Феодосии и Одессе.

 

Глава 16

 

В предыдущих главах Записок я уже упоминал о том, что меня всегда привлекали всякие старенькие штуковины. И чем выше был возраст конкретного предмета, тем больший интерес он для меня представлял. Причём эта непонятная для окружающих страсть присутствовала во мне с детства, буквально – сколько себя помню.

Встретить заинтересовавшую меня вещицу можно было где угодно. Дошкольником помню, в доме моей тётки на комоде стояла фарфоровая статуэтка, изображающая девочку, вытаскивающую из ножки занозу. Тёткин муж, дядя Дима, привёз фигурку из Германии, где он окончил войну. Помню, старшие ребята, играя в неодобряемую взрослыми игру «в деньги», использовали в качестве биты серебряные пятилатовые монеты довоенной Латвии. У нас в доме висели большие восьмиугольные корабельные часы с затёртым на циферблате немецким имперским орлом. У соседей была музыкальная шкатулка, инкрустированная перламутром, которая играла «Augustin». Уже, будучи женатым, я увидел у цветочницы на базаре соусник фабрики Кузнецова, в котором она держала ландыши.

Всё перечисленное попадало в поле моего зрения совершенно случайно. В Лиепае не было места, в котором подобные предметы были бы сконцентрированы. Исторический музей я в своих рассуждениях опускаю. В Лиепае не было антикварного магазина. Вернее, магазин с такой вывеской был, но он абсолютно не отвечал своему названию, поскольку занимался исключительно торговлей книгами, то есть, был, строго говоря, букинистическим. Комиссионный магазин тоже был, но тот торговал шмотками.

А частное предпринимательство при социализме, мягко выражаясь, не приветствовалось. О чём красноречиво говорит история известного лиепайского филателиста, уникальная коллекция которого была признана правоохранительными органами источником нетрудового дохода и конфискована «в пользу государства». Незаконный предприниматель остался на свободе, поскольку лишился разума – реально сошёл с ума.

Таким образом, несмотря на то, что город в силу своего расположения и своей истории был переполнен стариной, рынок антиквариата представлял собой непаханое поле.

Но нашёлся человек, который первым возделал эту целину, оставаясь при этом вне поля зрения социалистической законности. Этим человеком был мой предшественник на посту замначальника Театра дважды Краснознамённого Балтийского флота Александр Блейзер. Он разместил в городской газете объявление, в котором говорилось, что театр для пополнения реквизита закупает у населения старинные вещи: мебель, предметы быта, головные уборы, военную униформу, иконы, светильники и прочее. И народ повалил в театр, правда — со служебного входа. От каких-то предложений Блейзер отказывался, на какие-то предметы составлялась закупочная ведомость, и оплата проводилась через бухгалтерию, за какие-то он платил сам наличными. При этом, будучи человеком общительным, интересовался, нет ли у клиентов на продажу чего по мелочи – монет, наград, знаков отличия.

Я видел на складе многочисленные свидетельства его деятельности: дамские зонтики начала века, мужские шляпы-котелки и цилиндры, военную каску Австровенгрии с пикой на макушке, сияющий позолотой парадный пожарный шлем с накладным двуглавым орлом Российской империи, кожаный плащ высокого чина СС. Только набор холодного оружия состоял из более чем пятидесяти предметов – шпаги, сабли, шашки, палаши и прочее.

Блейзер знал о существовании в Уголовном кодексе статьи о нетрудовых доходах, поэтому действовал крайне аккуратно. Купленые за свои деньги у посетителей предметы он если и перепродавал, то только надёжным, проверенным людям. А в основном обменивал их у коллекционеров на то, что действительно его интересовало – на монеты. Обмен в перечень противоправных деяний не входил.

В театре я проработал недолгие полтора года. Порядки, царившие в вооружённых силах, а театр и был подразделением Министерства обороны, мне пришлись не по душе. Однажджы, во время общения с верховным начальством из Калининграда, я услышал, как человек с тремя звёздами на погонах пытается на меня кричать, с чем мне не приходилось сталкиваться за всё время трудовой деятельности.

И я, ранимый, завершив руководящую деятельность, «ушёл в народ» – с 1 января 1986 года приступил к исполнению обязанностей подручного сталевара на 3-ей мартеновской печи завода «Sarkanais metalugs». Это была тяжёлая, опасная и официально признаная вредной работа, на которой я отдыхал душой. Достаточно подробно этот этап моей жизни описан в начальных главах настоящих Записок. Повторяться не буду. Пять лет «горячего» стажа позволили мне стать пенсионером значительно раньше многих моих сверстников.

Мне повезло, я успел.Через некоторое время эта норма была отменена как неотвечающая новой общественно-экономической формации. То есть, условия труда литейщиков, сварщиков, гальваников может и не стали полезными для здоровья, но и вредными теперь не считаются.

Я же, завершив сталеплавильный этап своей карьеры, взял в аренду пустующую комнатёнку на первом этаже в пятиэтажной хрущёвке, из всех бытовых удобств в которой было окно. Раньше здесь размещался приёмный пункт химчистки, а теперь распахнул двери антикварный салон.

Вот. И как-то появляются в лавке бывшие мои подчинённые – двое театральных художников-декораторов. Они держат в руках по объёмной, завёрнутой в холстину связке непонятных продолговатых предметов и рассказывают, что театр грузится в вагоны и завтра отправляется к новому месту работы – в Кронштадт. Разворачивают свои свёртки, и я вижу знакомый арсенал – клинки всевозможных форм и размеров с рукоятями из металла, кости и дерева, обтянутого кожей, в ножнах и без, с гардами бронзового литья и серебра с чернением, изображающих государственные гербы и вензели императоров. Художники буквально уговаривают меня забрать это богатство по цене, которую я сам назову, даже самой ничтожной. Всё равно это всё пропадёт,- говорят они.

Я прекрасно осознаю, что предлагаемая сделка трактуется Уголовном кодексом как «скупка краденого», и отказываюсь. Могу признаться: отказываюсь, скрепя сердце, поскольку понимаю, что такой набор мог бы сказочно украсить экспозицию магазина и, кроме того, сулил немалую выгоду.

Через несколько лет я случайно встретил одного из художников в Риге, где он устроился на работу в Театр русской драмы. Мы долго разговаривали об общих знакомых, о его новой работе, о современных веяниях в сценографии. Вспомнили и ту историю с оружием. Оказалось, ребята знали, о чём говорили. Все те шпаги, сабли, мечи и рапиры не доехали даже до границы с Россией. Монтировщики сцены пропили их по ходу движения состава на станциях и полустанках. Последней ушла на товарной станции Риги парадная сабля офицера вермахта. Её стоимость составила трёхлитровая банка мутного пойла.

История с переездом театра укладывается в общую картину того времени, связанную с выводом советских (ещё советских) войск из бывших союзных республик и стран-участниц Варшавского договора. Мир не знал такого уровня коррупции, хищений и вульгарного воровства государственных средств и ценностей. В анналы всемирного криминалитета этот период вписан золотыми буквами. Пользуясь неразберихой и бесконтрольностью, порождёнными новой властью, крали все: от высших чиновников и генералов – до военнослужащих срочной службы. Крали всё: горючее, транспорт, аппаратуру, оружие, продукты питания, обмундирование, портянки и постельные принадлежности.

Командир гарнизона Лиепаи контр-адмирал Сталев брал взятки за услуги по переводу флотского имущества во владение новообразованных латвийских фирм. Крохотный эпизод: среди прочего сменили владельца сотни тонн угля, числившегося на балансе службы тыла. Новым хозяином которого стала городская топливная база. Когда на Сталева в Калининграде завели уголовное дело, в Лиепае в подъезде дома был расстрелян директор базы. Думаю, эти два события были как-то связаны между собой.

Исторический период, о котором идёт речь, принято называть периодом безвластия — советские властные структуры уже ушли в прошлое, а новые ещё не были созданы. Но я думаю, что безвластия, как такового, в природе вообще не существует. Так уж устроены человеческие отношения. Просто власть на какое-то время перешла к тем, кто был способен её осуществлять. Это были люди, которых называли бандитами. Да они и сами себя так называли. А вы кто?- спрашивала продавщица у посетителей, пожелавших встретиться с хозяином. Ну, вообще-то, бандиты,- смущённо улыбаясь, отвечали посетители.

Эти люди для бизнеса были не только налоговой инспекцией. Они при необходимости выполняли функции следствия и суда безо всяких там прокуроров и адвокатов. А вместо кодексов использовали «понятия».

Милиции и судам было не до того. Там меняли работников на политически благонадёжных и переводили документацию на государственный язык.

— Ну что, отец,- говорил новоявленный судья испуганному ответчику, решившему зарабатывать деньги древним способом отказа от выплаты кредитов и пославшему надоедливого партнёра по известному адресу,- долги надо платить. Я понимаю, всем сейчас тяжело, вон, у тебя какая тачка, у меня такой нету. Короче, даю тебе месяц. Не рассчитаешься, поставлю на счётчик, в натуре. Не доводи, батя, до греха. Въехал? Ладно, иди пока.

Что говорить, время было суровое. Случались и убийства, но жертвами расправы, как правило, были сами представители криминала, которые, как говорится, жили хорошо, но не долго. На помпезных похоронах сверкали изысканным трауром молодые вдовы. Город у нас небольшой, и все знали, кто чем занимается. Это как в анекдоте: «Ты, милок, дверью ошибся. Небось, к шпиёну? Так он у нас на третьем этаже живёт».

Пришли раз и ко мне мальчики. Один в длинном плаще, двое в кожаных куртках. Объяснили, что к чему. За 10% с прибыли обещали защиту от диких беспредельщиков и помощь в развитии бизнеса. Чуть позже выяснилось, тот, что в плаще (упокой, Господи, его душу) активно интересовался антиквариатом. Я для него стал что-то оставлять, и вопрос о 10% больше не поднимался. Однажды он купил четырёхтомник Шекспира в кожаном переплёте издания начала века. На английском(!) Сказал, что язык освоил по самоучителю на зоне, а сейчас совершенствует. Интересно, что за покупки он аккуратно расплачивался наличными.

А оборот просто зашкаливал. Новые веяния в политике и экономике привели к резкому расслоению общества на крайне бедных и очень богатых. У бедных не было денег, и они, чтобы выжить, были вынуждены продавать скопленное при социализме, а то и ранее. А богатым было нечего купить: в магазинах было – шаром кати, базары были завалены китайским хламом, завозимым челноками из Польши, а о таком слове – «бутик» никто и слыхом не слыхивал.

Конечно, антикварный магазин не мог предложить взыскательным клиентам платье от Версаче или галстук от Гуччи, но здесь можно было приобрести себе или в качестве подарка бронзовый подсвечник 19 века тончайшего французского литья, или тяжёлый набор для письменного стола с морской тематикой, или силезский кофейный сервиз, или изящный браслетик с клеймом мастера-поставщика Двора Его Императорского Величества. Обрело, наконец, свой магазин беспокойное племя коллекционеров. Филателисты, филокартисты, нумизматы, бонисты, фалеристы стали постоянными посетителями лавки.

Стали наведываться в магазин поклонники советской символики. Как правило, это были иностранцы, прибывшие из западных стран, для которых свидетельства развалившегося государства — красная звезда или серп с молотом были популярными элементами политической экзотики, а предметы с их изображением — сувенирами из-за «железного занавеса».

Характерным в этом смысле был визит в Лиепаю американского фрегата в начале 90-х. Визит освещался республиканскими СМИ, офицеры были торжественно приняты городской думой, а рядовой состав выпускался на берег звеньями по 4 человека. Как только на борт поднимались прибывшие из города, выпускалась очередная четвёрка и так далее. Моряков интересовали преимущественно три вещи: девочки, напитки и антиквариат. И все три интересовавшие их предмета располагались практически на одной улице, что было очень удобно для обслуживавших команду двух машин-такси «Волга», водителем одной из которых был мой знакомый Славик.

Никогда бы не подумал, что среди простых американских матросов так много ценителей антики. Алюминиевые значки победителя соцсоревнования, коих в запасниках салона насчитывалось с полведра, уходили по доллару за штуку. Армейские пуговицы с советским гербом, мешок которых я купил в гарнизонном Военторге за обесценившиеся рубли, тоже продавались поштучно. Славик, поражённый этой вакханалией, сказал пассажирам «уан момэнт» и смотался домой, откуда привёз свою дембельскую шинель. Шинель была побита молью и воняла плесенью, но, к восторгу одного из американцев, украшена советскими пуговицами. На моих глазах он купил её за сто долларов.

Все эти сокровища моряки, вернувшись на судно, показывали спускавшимся им навстречу по трапу сослуживцам, разжигая в их душах порочную страсть, переводимую на русский язык как «зависть». Беда была в том, что магазин работал до 18.00, а уже рано утром корабль покидал порт. Доставив без пяти минут шесть очередную четвёрку в магазин, таксист уговорил нас поработать до половины седьмого. Откровенно говоря, уговаривал не долго. Потом – до семи, потом – до восьми. Короче говоря, за последним американцем мы с сыном закрыли дверь в двенадцатом часу ночи. На столе в подсобке высилась волнующая куча мятых долларовых банкнот разного достоинства. Это было время, когда на доллар разве что не молились.

Через неделю мы поехали всей семьёй па базар в Вильнюс, где закупили полный набор статусных предметов: мне и жене — по кожаной куртке, детям — кроссовки и спортивные костюмы, на которых трудолюбивыми китайцами было написано «adidas», а ещё двухкассетный магнитофон «Sharp». Жизнь, таким образом, стала обретать смысл.

 

Глава 17

 

Визит американцев был первым, но отнюдь не последним в серии посещения нашего порта кораблями НАТО, этими разносчиками демократии. Следом за фрегатом США в Лиепаю пришли два французских корвета. К их заходу магазин уже подготовился основательно. В чём это выражалось.

Моя тётка по материнской линии работала в школе учительницей иностранного языка, преподавала немецкий и французский. И она перевела на язык Вольтера и Жан Жака Руссо проникновенный текст, написанный мной в припадке вдохновения. Послание было пронизано мыслью о том, что годы, прожитые скитальцами морей до их посещения антикварного магазина в Лиепае, с полным основанием можно считать потерянными даром. Этот крик души с указанием точного адреса и времени работы салона был распечатан на небольших карточках, а карточки выложены на вахте у судовых трапов. После чего я подмёл крыльцо своей лавки и стал ждать наплыва любителей изящного, трепетно прислушиваясь, не зазвучит ли за порогом мягкая грассирующая речь с характерным прононсом.

Это сейчас в нашем небольшом городе с десяток магазинчиков, считающих себя антикварными, а по сути – торгующих европейским секонд хэндом. А тогда конкурентов или, если хотите – коллег у нас практически не было. Конечно, я понимал, что экспозиции нашего магазина трудно составить конкуренцию такому собранию старины, каким мог похвастать, скажем, ихний Лувр. Но в Лувре невозможно купить «Джоконду» ни за какие деньги, а у нас – запросто. И даже не копию, а оригинал. Правда, не «Джоконду» да Винчи, а «Незнакомку» Крамского, написанную, если верить дате в нижнем углу холста, очень давно — за тридцать лет до рождения Крамского.

Сразу скажу, что прогноз, связанный с французами, не оправдался.

Признаться, моя нынешняя работа, если можно назвать работой то, чем я занимаюсь, трудно поддаётся прогнозу или даже планированию. В этом заключаются как определённые трудности, так и некая прелесть. Любой посетитель (не из постоянных) несёт в себе маленькую загадку, которую лестно разгадать: что привело человека сюда? Зашёл он, чтобы убить время? Решил переждать внезапный дождик? Хочет что-то продать? Купить? Ошибся дверью?- это тоже бывает: переступил через порог и со словами «О, Господи!» тут же назад.

Приходит в магазин старушка, ставит на стол передо мной видавшую виды кошёлку и начинает в ней копаться. И сразу возникает какое-то детское чувство ожидания маленького чуда. Вообще, к пожилым женщинам у меня отношение особое. Они вызывают чувство, которое, пожалуй, даже можно назвать нежностью. Я стал ощущать его, когда потерял маму, когда понял, что больше никогда её не увижу. «Никогда» — страшное слово.

У старушки знакомое лицо, она живёт в соседнем доме. Придти в антикварный магазин её заставила нужда. Она достаёт из сумки четыре фарфоровых статуэтки в стиле соцреализма, стопку довоенных почтовых открыток, журнал «Огонёк» с сообщением о смерти Сталина и завёрнутые в чистую тряпицу несколько боевых медалей и орденов. Среди медалей есть довольно редкая, а, значит, дорогая. Называю цену. Хозяйка легко расстаётся со своим добром, за исключением наград. После мучительных колебаний она завёртывает их в ту же тряпочку: «Память о муже. Он всю войну прошёл. Пусть останутся сыну».

Около полугода спустя вновь вижу перед собой те же награды. Поднимаю голову и встречаюсь глазами с нетрезвым субъектом. Старушка умерла, и первое, что сделал сынок – принёс на продажу оставленную ему матерью память об отце.

Как знать, продай она тогда награды, глядишь, и прожила бы подольше — смогла бы позволить себе какие-то лекарства, побаловать себя чем-то вкусненьким.

Другая история. Умирает другая старушка. Со старушками такое случается. Умирает, прожив долгую жизнь в старых девах, не оставив наследников.

Кстати, старый анекдот на эту печальную тему,- ничего святого. Собрались наследники у ложа умирающей пра-пра-матери, законной владелицы приличного состояния. Постные лица, платочки в руках наготове. Бабушка лежит в высоких подушках, глаза прикрыты, вот-вот отойдёт. Неожиданно приподнимает веки и видит на стене солнечный блик.

— Ой,- еле слышно произносит она,- зайчик…

Наследники:

— Не отвлекайтесь, мама, не отвлекайтесь!

Но, вернёмся к нашей истории. Ни мужа у старушки, ни детей, ни внуков, как говорится, глаза закрыть некому. Погребальные заботы взяли на себя соседки. Проводили по-христиански: обмыли, отпели, похоронили. Из опустевшей однокомнатной квартирки взяли себе на память кто – картинку со стены, кто – ходики с кукушкой, кто – хрустальную вазочку. Одной досталась кухонная утварь и кое-какая посуда – всё в предельно запущенном виде.

И приносит она ко мне в магазин среди прочего столовую вилку – чёрную, жирную, с засохшими между зубцами крошками. Что это?- спрашивает. Беру лупу и через минуту отвечаю, что вилка серебряная, произведена полтора века назад фабрикой «Братья Грачёвы». Называю приблизительную стоимость. То есть, происходит действие, называемое оценкой — действие, производимое мной достаточно часто, порой по нескольку раз за день. Казалось бы, обыденная операция, которая в данном случае вызывает совершенно неожиданную бурную реакцию моей клиентки. Она начинает стенать, заламывает руки, только что волосы на себе не рвёт, и обзывает себя всякими словами, самые безобидные из которых – «дура беспросветная».

Оказывается, став владелицей кухонного добра соседки, женщина оставила себе несколько чашек, а кастрюли, сковородки и тяжёлое содержимое шуфлядки – столовое серебро поставщика Двора Его Императорского Величества брезгливо вынесла на контейнер.

— А что же не выбросили и эту вилку?- спрашиваю.

— Так она завалилась за ящик,- отвечает,- вот решила проверить.

Как же это по-русски! Сначала сделать, а потом начать думать. Такой вопрос: когда русский человек раскрывает инструкцию по эксплуатации  свежеприобретённой вещи? Правильно, когда, пытаясь понять принцип работы, её сломал. Нет, Господь не может бросить этот народ на произвол судьбы.

Сколь же много ценного добра,- размышляю,- вывезено мусоровозами на свалку! С другой стороны, его могло быть значительно больше, не пройди бытовой мусор  тщательную сортировку людьми, отброшенными на обочину жизни. Эту категорию постоянных посетителей с характерным запахом я про себя называю «моя агентура». Скромные деньги, которые я им плачу за принесённые вещи, как правило, являются обычным подаянием – настолько жалок добытый ими товар. Но и назвать бескорыстными свои действия я тоже не могу. Среди находок могут оказаться ценные вещицы. Между нами действует негласный договор, согласно которому я не отвергаю добытого ими, а они работают только со мной и заранее соглашаются с названной ценой.

Впрочем, был случай нарушения такого договора. Человек два года продавал мне откровенный хлам с помойки и случайно был уличён в продаже одной интересной штучки конкурирующей фирме. Во время его очередного визита я предложил ему отнести туда же и абсолютно не заинтересовавший меня предмет. «Они такого не берут»,- ответил он. Пришлось ему объяснить, что теперь не беру и я. Так он утратил статус агента и лишился небольшого, но гарантированного заработка.

С чем я стараюсь не связываться, так это краденые вещи, какой бы навар они не сулили. Себе дороже. Помню, на заре деятельности магазина два молодых парня принесли на продажу скрипку, завёрнутую в скатерть. Скрипка мне понравилась, а ребята – нет. И я вежливо от неё отказался. Буквально на следующий день прочёл в криминальной рубрике центральной газеты информацию о краже в Рижской консерватории скрипки итальянского мастера Гварнери. Работы этого скрипичных дел мастера можно сравнить с работами Караваджо в живописи. Я ту скрипку держал в руках. Как правило, воры горят на реализации краденого, и таскаться по судам в качестве, хорошо, если, свидетеля мне не хочется. Не хочется и поощрять этот аморальный бизнес. А мальчиков повязали на таможенном пункте при попытке вывезти раритет за границу.

Но вернёмся к французам.

Я, памятуя историю с американцами, наивно рассчитывал второй раз войти в одну реку. Не сложилось. Распространённая ошибка – моделировать прогноз на основе прошедшего события. Наплыва иностранных моряков в антиквариат не было, если не считать наплывом  визит командующего группой кораблей.

Рабочий день подходил к концу, когда в магазин вошёл морской офицер в белоснежном кителе, как пишут в протоколах – в сопровождении официальных лиц. Я не разбираюсь в иностранных знаках воинского различия, но сияющие золотом награды на груди гостя, седые виски, манера держать себя говорили о его высоком положении. Сопровождали француза человек пять-шесть из наших: кто-то открывал перед ним дверь, кто-то переводил разговор, путаясь во французских, латышских и русских словах, кто-то улыбался. Представитель городской управы, старательно изображал озабоченность. Он часто посматривал на часы, давая мне понять, что посещение гостем магазина –  досадная незапланированная задержка в череде важных встреч, относящихся к разряду международных.

Гость осведомился о цене советского офицерского кортика в комплекте с амуницией и положил его рядом с собой на витрину. Туда же положил золотую царскую монету «10 рублей», знак «За дальний поход», парадную фуражку ВМФ СССР и нарядный янтарный кулон. После чего поинтересовался  итоговой суммой и совершенно неожиданно для меня попросил о скидке порядка 20%. Это сейчас в порядке вещей, а тогда выглядело совершенно дико. Это было всё равно, как если бы он подошёл ко мне на входе в гастроном и попросил немного денег. Я, честно говоря, был совершенно к этому не готов и даже с недоверием глянул на переводчика, может тот запутался в тонкостях иноземной фразеологии? Переводчик как-то виновато пожал плечами: «Знаете, у них так заведено». Я быстро принял правила новой игры и согласился на 10%. При этом у меня возникло ощущение, что я, скаред, оставил его французских детишек без молока. Гость, нимало не смущаясь, протянул мне узкую ладонь, и мы пожали друг другу руки.

На этом наше общение не закончилось. Адмирал, как я его про себя назвал, предложил мне организовать выездную торговлю на борту одного из кораблей, стоявших у причала городского канала. Договорились, что завтра после закрытия магазина я прибуду туда с товаром. Меня будут ждать.

Сутки спустя мы с женой разгружали на пристани коробки из-под эквадорских бананов, набитые преимущественно униформой и амуницией, несущей на себе символику уходящей в прошлое империи: бескозырки с якорями на ленточках, офицерские фуражки, чёрные пилотки подводников, портупеи, флаги, значки с изображением танков, кораблей, ракет с обязательными серпом и молотом и прочее, и прочее.

Филиал магазина расположился в боевой рубке корвета. Как мы чуть позже узнали, кают-компания была занята фуршетом – там французы организовали ответный приём, на который пригласили городское начальство. Моряки со стаканами в руках вальяжно фланировали по маршруту кают-компания – рубка. Подогретые спиртным, они не особо жадничали и почти не торговались. Объём товара таял на глазах.

В отличие от американцев, возможность приобрести сувениры из-за «железного занавеса» была предоставлена только офицерскому составу. Матросов среди покупателей я не припомню. Не думаю, что младший состав сознательно проигнорировал нас. Скорее, это явилось следствием плохой организации досуга гостей принимающей стороной.

Но даже с учётом этого фактора, заработали мы тогда вполне прилично. Что позволило с большим оптимизмом оценивать будущее нашего бизнеса. Тем более, что вскоре прошла информация о предстоящем очередном заходе в порт иностранного военного корабля.

Этим кораблём оказался шведский минный тральщик, если не ошибаюсь. Мы пошли проторенным путём, отпечатав визитки и доставив их на судно. Моя родственница шведским языком не владела, и я был вынужден прибегнуть к платной услуге профессионального переводчика.

И снова о прогнозах.

За неделю перед появлением команды тральщика в городе я навёл справки о количестве членов экипажа, прикинул наличие в кладовке товара и его усреднённую стоимость, произвёл арифметическое действие, известное из программы начальных классов как умножение и в качестве произведения получил некое число в денежном выражении. Я придирчиво осмотрел его со всех сторон. Число мне понравилось. Оно выглядело впечатляюще хоть в шведских кронах, хоть в долларах. А жена даже прикинула, на какие нужды его можно было бы потратить. Последнее было ошибкой. В народе говорят, нельзя считать незаработанные деньги.

Шведы не пригласили нас на судно, как это сделали французы, шведы не воспользовались услугами такси, как это сделали американцы. Они подогнали к магазину автобус. По моей прикидке на корабле не осталось даже дневальных. Видимо, корабль заперли, а ключ положили под джутовый коврик у трапа. В этот день был поставлен рекорд вместимости нашего салона. Такую давку я видел на кадрах кинохроники в токийском метро. Не влезшие в вагон японцы висели гроздьями снаружи. Не влезшие в магазин шведы толпились, вытягивая шеи, на крыльце и тротуаре.

Я так и не понял, чего они ждали от посещения антиквариата. Те, которые после осмотра экспозиции с недоумённым видом вышли наружу, поделились впечатлением с теми, кто околачивался на крыльце, после чего и те и другие погрузились в автобус и уехали. Они не сделали ни одной покупки. Ни единой! А ещё говорят, не существует плохих наций! Убыток фирмы исчислялся суммой, выданной в качестве гонорара переводчику. Из той визитки я запомнил два слова, а именно те, с которых начинался текст. Это было обращение «Svenska sjömänen», что в переводе означало – шведские моряки, мать их шведскую за ногу!

В тот день эти два слова пополнили мой и без того небедный запас идиоматических выражений. Теперь, если со мной случается какая-нибудь внезапная неприятность, я не поминаю всуе представительниц древнейшей профессии, а цежу сквозь зубы: «С-с-свенска съёманен!»  Вполне вероятно, что лет через триста, когда ругательство станет всеобщим, русские филологи будут ломать копья в научных дискуссиях о происхождении выражения.

 

Глава 18

 

У соседки овчарка Тарма родила четырёх щенков. Пошли мы в гости посмотреть на малышей, просто посмотреть. Взяли в качестве гостинца для роженицы баранью косточку. Кутята, тыкаясь мордочками в живот матери,  ужинали. Вернее, осваивали это дело. При нашем появлении Тарма тревожно подняла голову  и посмотрела на хозяйку, мол, насколько мы заслуживаем доверия и можем ли быть свидетелями этой достаточно интимной процедуры. Та её успокоила, а с нами поделилась предстоящей проблемой – не за горами вопрос о будущем выводка.

И то ли в шутку, то ли всерьёз предложила мне присмотреть одного из щенков: «Будет тебе верным сторожем в магазине». «Ну да,- отвечаю,- такой сторож мне последних клиентов распугает». «Возьми,- говорит,- вот этого, с полоской вдоль спины, он не такой злобный». И выясняется, что уже сейчас у этих только-только вылизанных слепых комочков можно определить характер. Соседка наклонилась и в доказательство своих слов оторвала от соска одного из малышей. И тот издал звук, который однозначно можно было расценить как рычание. «Угрожает»- засмеялась хозяйка и оторвала от соска второго, того, что с полоской. Щенок жалобно заскулил. «Верно говорят в народе,- подумал я тогда,- с чем в колыбельку, с тем и в могилку».

Есть люди, которые не любят животных. Остальные делятся на собачников и кошатников. Себя я классифицирую как собачника, несмотря на то, что собаки у меня никогда не было – завести собаку меня останавливало чувство ответственности. С собакой, в отличие от кошки, надо ежедневно гулять, в идеале – три раза по часу, дождь ли, снег ли, есть время для прогулок, нет ли.

Собака привязана к хозяину и не считает нужным скрывать этого. Кошка привязана к дому и чувств своих бурно не проявляет. Несть числа трогательным историям о собачьей преданности хозяину. И известны многочисленные случаи, когда кошка, оказавшись далеко от дома, возвращалась, измождённая долгим переходом.

Так что, я собачник, но собачник невыявленный, латентный. В отличие от меня, жена – кошатница, и в полной мере проявляет симпатии к этим хищникам.

Вот подходит она ко мне и говорит:

— Поехали за котёнком!

У всех жёны как жёны.

— За каким ещё котёнком?- спрашиваю.

Оказывается, в интернете появилось объявление. В нём предлагалось отдать котят в хорошие руки. Я посмотрел на руки жены, возразить мне было нечего, я вздохнул, и мы поехали.

У ворот частного дома стоял чёрный, как рояль, BMW X5. Я припарковался рядом.

Узкий проход через заваленный бытовым хламом двор вёл к невысокому крыльцу дома. У ступенек вели диалог две дамы. Одна из них приехала сюда за минуту до нас – проходя мимо BMW, я ощутил тепло, исходящее от капота. Водительницу машины я безошибочно вычислил методом исключения, поскольку представить её собеседницу, на ногах которой были стоптанные кроссовки без шнурков, за рулём дорогого внедорожника было невозможно — это была хозяйка дома. Предметом разговора женщин тоже был котёнок.

Выяснились подробности дела. Кошка породы мейн-кун принесла пятерых котят, которых нагуляла от неизвестного кавалера. Кошке не исполнилось года, у неё это первый помёт, материнский инстинкт в ней не пробудился. Это бывает, как оказалось, не только у людей. Вот котят и раздают. На момент нашего визита осталось два котёнка – серенький гладкошёрстный мальчик и его единоутробная сестрица – серенькая же длинношёрстная девочка. Тут же явилась и ветреная мамаша – рыжая, неимоверно длинная, худая кошка. Она равнодушно перешагнула через копошащихся на крыльце отпрысков и скрылась в доме.

В общем, мальчик уехал на BMW, а нам осталась девочка — даже не пришлось обременять себя выбором. Котёнок всю дорогу до дома жалобно пищал, уместившись на ладони жены: «Господи, какая же ты масенькая!» Таким образом, не пришлось выбирать и имя, которое пришло само – Мася или полное – Масяня. Всё в этой жизни предопределено, надо только прислушиваться к сигналам свыше.

Когда жена регистрировала котёнка в ветклинике, регистраторша латышка переспросила: «Масъяня?»  В моменты, когда я ощущаю себя европейцем, я её тоже так называю (не регистраторшу, а кошку): «Масъяня, ви думай, как ошень карашо драть диван с ваши когти? Этот нет карашо. Ферботен! Я один раз будешь вас за этот безобразий немножко убивай. Ферштеен?»

Нашу совместную с супругой жизнь в разное время скрашивали три кошки (Маська – третья).

Первым был кот Ахтар, названный так в память об отпуске, проведённом на берегу Азовского моря в городке Приморско-Ахтарск. Взятый тоже котёнком, он вырос в пугающих размеров кота с независимым суровым характером. Интересен он был своей оригинальной мастью. Я такого не встречал ни разу. Внешне чисто чёрный, ни единого пятнышка, в глубине был окрашен в светлый, почти белый цвет. Каждая его шерстинка, чёрная сверху, книзу меняла цвет на белый. Я с гордостью, словно был к этому причастен, демонстрировал гостям его особенность, дуя ему в шубу.

Единственный, чью относительную власть над собой признавал этот кот, был я. Хотя пару раз досталось от него и мне. Жене он разрешал себя кормить, а нашего маленького сына воспринимал как игрушку. Услышав, как тот бежит, он устраивал засаду за углом в прихожей, припав к полу и переминаясь на задних лапах. А когда малыш пробегал, то бросался ему сзади на спину, но без когтей, просто толкал его лапами. Сын падал на вытянутые руки, а кот, избегая кары, стремительно скрывался под диваном.

Как-то звонит мне жена на работу и говорит: «Приезжай, Ахтар сбесился, я его загнала тряпкой в ванную». Большую ошибку делают люди, содержащие дома рысей, пум и прочих диких хищников, которых тряпкой не  укротишь. Приезжаю, открываю дверь в ванную. На коврике сидит ангел в кошачьем обличии. Ангел жмурится, смиренно смотрит на меня и произносит: «Мр-р? Из-за чего, собственно, весь этот шум? Ну, погорячился я. А ты тоже хорош, бросил все дела, прилетел сам не свой. Ох, не бережёшь ты себя. Да если мы будем так реагировать на все женские капризы, во что превратится наша жизнь?» Кот поднимает твёрдый хвост и миролюбиво трётся о мои ноги. «Вот мерзавец»- слышу за спиной голос жены.

С Ахтаром связано много забавных и не только — историй. Расскажу лишь об одной.

Мы живём на пятом этаже дома советской постройки. Когда кот не болтался в поисках приключений на улице, его любимым местом была лоджия. Было страшно смотреть, как он ходит по узким перилам, как разворачивается на них. И даже то, что он два раза срывался вниз, слава Богу — на газон, его не останавливало. По этим же перилам он легко проходил на соседние лоджии, слева и справа от нашей. Однажды притащил домой фрагмент курицы. Пришлось с извинениями добычу возвращать. Соседи знали кота и относились к его появлениям с юмором.

Но вот происходит квартирный обмен, и в ту, что справа вселяются новые жильцы, которые ни сном ни духом не ведают о наличии какого-то кота и, тем более, не представляют себе возможного визита незваного гостя. Дальнейшее описываю со слов соседа.

Поздний вечер, дверь на лоджию приоткрыта — детская комната проветривается на ночь, пока семья на кухне пьёт чай. Покончив с чаепитием, отец идёт в детскую, чтобы закрыть дверь. Он включает свет, закрывает дверь и, повернувшись, обнаруживает сидящего на пианино огромного чёрного кота. Исчадье угрюмо смотрит на остолбеневшего новосёла, в смысле, тебе чего? Пятый этаж. Входная дверь в квартиру давно заперта. А на верхней крышке инструмента сидит не ворона, что ещё как-то можно было бы объяснить, не мышка, что в принципе тоже возможно, а кот, да ещё и чёрный. Сосед интенсивно трёт глаза и снова открывает их.  На пианино сидит кот. Взрослый здравомыслящий мужчина, лишённый всяких предрассудков, не знает, что ему делать – то ли креститься, то ли плевать через плечо. Единственное, за что он благодарен судьбе, так это то, что не пошла закрывать дверь жена. Она у него на седьмом месяце.

Второй нашей кошкой была Алиса.

Одноклассник сына рассказал ему, что у них в подъезде пищит котёнок. Видимо, кто-то подбросил его в расчёте на людскую жалость: мир не без добрых людей. Расчёт оправдался. Сын принёс котёнка за пазухой домой. Оставил, а сам убежал на занятия спортом. Помню, пришли мы с женой с работы вместе. Заходим в прихожую, ставим пакеты с продуктами на пол, раздеваемся и вдруг видим, как из комнаты, пошатываясь на слабых лапках, вылезает пушистое чудо, хвостик крохотной морковкой кверху. А на столе адресованная маме записка, содержащая ложную (как выяснилось позже) информацию о том, что котёнок из приличной семьи.

С того дня  это создание встречало нас в прихожей каждый вечер и провожало каждое утро в течение без малого двадцати лет. Лиска полностью оправдывала принадлежность к своему виду – «Кошка домашняя», впадая в панику при необходимости покидать квартиру. Видимо, сказывался испуг, испытанный в младенчестве. Однажды мы попытались как-то разнообразить её существование и повезли животное на дачу. Затея кончилась тем, что в результате стресса она частично сбросила шерсть и несколько дней отказывалась от пищи. После того случая все попытки изменить уклад жизни нашей питомицы были прекращены.

Чрезвычайно чуткая к изменениям настроения и состояния здоровья представителей прайда, она являлась домашним и лекарем, и психотерапевтом. Я абсолютно убеждён в истинности утверждения о том, что владельцы кошек живут дольше, а расторгают брак реже, чем их бескошатные соплеменники. За эти двадцать лет она стала полноценным членом семьи, хранительницей домашнего очага, а когда умерла, жена не то, что плакала,- рыдала. И решила больше никогда не заводить кошку, просто  чтобы избавить себя от таких потрясений. Больше десяти лет она придерживалась обета.

И вот – Маська.

На момент её появления семья наша максимально сократилась и состояла из двух пожилых, увы, особей. Дети выросли и образовали свои семьи. Став новым участником этого небольшого коллектива, котёнок начал с того, что наделил правами и обязанностями всех его членов. Причём, права взвалил на себя, а нам с женой даровал исполнение обязанностей.

Жена была назначена на должность мамы. Ей полагалось кормить новую хозяйку, менять наполнитель лотка и гладить по шерсти со словами «Да ты моя красавица!» С мамой можно помурлыкаться и, если холодно, залезть к ней под мышку. Маме запрещалось говорить фразу «А другого ничего нет, ешь, что положила»

Широко известно словосочетание древних римлян «Хлеба и зрелищ». Организация ихнему высочеству развлечений была возложена на меня, горемычного. Развлечения должны были быть увлекательными и разнообразными, а предлагаемые игры развивать природные свойства, присущие виду – сообразительность, ловкость и быстроту реакции. Не рекомендовалось в процессе поединка употреблять выражение «Мася! Больно!» Предложение «А ну, брысь со стола!» расценивалось как неприемлемое, а фраза «Тапком объяснить?» вообще подпадала под строгий запрет.

Жителям планеты Плюк для полноценного общения было достаточно одного слова – «ку». Масяня в общении с нами тоже не отличается большим словарным запасом, используя с разными интонациями своеобразный журчащий звук. С помощью несовершенного нашего алфавита этот звук можно приблизительно изобразить как «Ур-р». Я ни разу не слышал чтоб Маська мяукала. По-моему, она просто не умеет. Вроде бы это характерно мейн-кунам. Видимо, сказывается наследственность. То есть, окрас был взят от неизвестного папы, а лексикон достался от мамы.

Говорят, смех продлевает жизнь. Похоже, именно эту цель по отношению к нам с женой и определила Масяня для себя как основную. До её появления в нашем доме я не припомню случая, когда бы смеялся в полный голос. Во всяком случае, это бывало не часто – всё как- то не находилось причины. Теперь же процедура смехотерапии проводится котёнком регулярно.

Всем известно такое понятие как ролевые игры. Я сейчас толкую о детских играх. Так вот, почти все эти игры начинаются со слов «А давай». Ну, например: «А давай, эта коробка (от телевизора) будет машина, а ты будешь…» ну и так далее. С Маськой то же самое — дети есть дети.

Тут она мне как-то предлагает: «А давай ты будешь страшный чужой дядька, а я маленький храбрый котёнок, которого ты пришёл съесть». Именно так я воспринимаю её поведение, когда при моём внезапном появлении она вдруг воинственно выгибает горбом спину, хвост тоже выгнут горбом, уши (самое уязвимое место в драке) прижаты. Она идёт мне навстречу на прямых лапах, причём, идёт как-то боком – зад стремится обогнать перёд. Понимая смертельную угрозу, исходящую от меня, она всем своим видом демонстрирует решимость продать свою жизнь подороже.

Она что, не узнала меня? Да нет, конечно, узнала. Просто дала волю фантазии, взяв в игре роль готовой к отпору жертвы. Причём, роль эту сыграла безупречно. Не зря всё же говорят актёры, что животное переиграть невозможно. Я, в свою очередь, послушно исполняю предписанное мне сценарием действие – угрожающе вскидываю вверх обе руки с растопыренными пальцами. Не выдержав ужасного зрелища, храбрый котёнок, срывается с места и, спасаясь от опасности, уносится в другую комнату. Игра заканчивается тем, что я расправляю свёрнутый в гармошку ковёр и возвращаю его на место.

А ещё эта кошка самонадеянно считает себя специалистом практически во всех сферах человеческой деятельности, принимая активное участие в самых разнообразных мероприятиях, в которых просто быть свидетелем считает для себя унизительным: от покраски табуретки — до загрузки в стиральную машину белья. Вы когда-нибудь доставали кошку из пододеяльника? Даже просто зашнуровать ботинки без её участия практически невозможно, ибо только она знает, как это сделать правильно.

Ещё она борется с нашей с женой компьютерной зависимостью. Если я, по её мнению, слишком долго сижу у монитора, за моей спиной раздаётся её укоризненное «Ур-р». Мол, кончай заниматься ерундой, давай лучше погоняем шарик. Ну вот, не будь в доме кошки, кто бы меня вытащил из кресла?

Любые закрытые пространства она воспринимает в качестве возможных укрытий, будь то ящик письменного стола или прикроватная тумбочка. Клаустрофобия – это не про неё. Жена никогда не включит духовку без того, чтобы не удостовериться в отсутствии там кошки. Я никогда не сложу диван, если в поле моего зрения отсутствует Масяня.

А уж про любопытство этого создания и говорить не приходится. Здесь кошкам просто нет равных. Крыльцо моего магазина было залито раствором лет шестьдесят назад. Угадайте, отпечатки чьих лап хранит на протяжении десятилетий застывший бетон?

 

Глава 19

 

Мне неоднократно приходилось слышать от знакомых, да и просто от посетителей фразы о том, что было бы хорошо, если бы мой магазин располагался не в тихом районе приморского парка, где как раз и располагается, а в центре города или на каком-нибудь из оживлённых перекрёстков, что, по их мнению, способствовало бы активизации торговли. Поначалу, лет двадцать  назад я и сам придерживался такого мнения. Мало того, потратил уйму времени и сил, пытаясь заполучить место то на пешеходной улице, то у центрального универмага, то напротив самой многолюдной остановки общественного транспорта. Не удалось. Основной причиной была конкуренция и связанная с этим неподъёмная для меня цена за аренду или, тем более, за покупку такого места.

Со временем те попытки я прекратил, найдя утешение в поговорке «Что Бог ни делает, всё к лучшему». То, что имеет решающее значение для торговли предметами обихода, не является таковым в деле купли-продажи моего очень специфического товара. Обретённый за годы общения с посетителями лавки опыт позволил мне придти к заключению: человек, которому я действительно нужен, найдёт меня и здесь, будь он местным хуторянином, желающим продать окованное железом колесо от телеги или туристом из далёкой Канады, ищущим набор почтовых марок довоенной Латвии. А убедить туриста в необходимости вместо марок, которых в данный момент нет, купить колесо от телеги, которое есть, – вершина маркетинга, и от адреса магазина это не зависит.

Хотя, и без канадца найдётся покупатель колеса. Повторюсь, не существует в природе вещи, которую нельзя продать. Дело времени. В магазине есть предметы, ждущие своего владельца едва ли не со дня его открытия. Дождутся.

Висели у входной двери настенные часы «Юнгханс». Висели давно, годами разбавляя тишину печальным перебором струн. За это время я продал с десяток разных часов, а на эти покупателя всё как-то не находилось. Так бывает. И вот появляется в магазине скучающая семейная пара. Они обходят экспозицию и вяло интересуются: «Кто автор натюрморта? Ложки продаются в наборе? Сколько стоят эти часы и насколько хватает их завода? Фигурка гипсовая или фарфоровая?» Я вижу, интерес у них праздный, и уйдут они с тем же, с чем пришли, но поддерживаю разговор, вежливо отвечаю на вопросы, хотя на языке вертится «А вам-то что?»

Благопристойную сцену оживляет ввалившийся в магазин шумный клиент. Распахнутая куртка, широкая жестикуляция, праздничный цвет лица говорят о том, что человеку хорошо, и он хочет, чтобы окружающим тоже было хорошо. Он громогласно здоровается с присутствующими. Мужчина отвечает ему лёгким кивком,  дама слегка морщится. Я иду к двери, закрываю её за посетителем и слышу:

— Командир, тут такое дело, я еду на день рожденья к другу в Калининград. Нужен оригинальный подарок, придумай что-нибудь. О! Часы! На ходу? Класс! Сколько стоят?

И не дожидаясь ответа:

— Я их беру. Запакуешь?

Дама взвивается:

— Эти часы покупаем мы!

Для студента–психолога готовая тема дипломной работы.

Я усаживаю весёлого клиента в кресло и, подмигнув ему, прошу подождать, уверяя, что друг в Калининграде без оригинального подарка не останется. Часы приветствуют новых хозяев минорным аккордом.

А что,- думаю,- не предусмотреть ли мне в штатном расписании должности такого вот клиента?

Ещё одна история связана с другими часами, большими, выше человеческого роста напольными курантами. Эти часы в корпусе из потемневшего от времени дуба, выполненные в тяжёлом тевтонском стиле, стояли в магазине тоже довольно долго. Заинтересовавшаяся ими клиентка придирчиво рассматривает поверхность дубовых панелей и, найдя какие-то микроскопические изъяны, выражает недовольство состоянием предмета. Суть моего ответа состоит в том, что этим часам больше ста лет, и хотел бы я лет через сто посмотреть на поверхность самой клиентки, дай Бог ей долгих лет. А на совет посетить известный в городе мебельный салон, где я видел тоже напольные часы, но в полированном корпусе из прессованного картона «под инкрустацию», она реагирует совершенно неожиданно.

— Там дорого,- говорит клиентка.

— Дорого? Так это я ещё не назвал вам цену этих часов.

Вообще, политика ценообразования за годы работы магазина претерпела кардинальные изменения.

Двадцать лет назад я мог позволить себе минимальную наценку. Оборот просто зашкаливал. Продав столовый сервиз производства «Товарищества Кузнецова», я знал, что на его месте вскоре появится какой-нибудь другой – «Jesen» или «Bavaria». Коробку с монетами всех стран, что стояла на нижней полке стеллажа, обеспечивая его устойчивость, было не поднять. Награды с трудом умещались в небольшом чемоданчике. Офицерские кортики в количестве около 15 штук стояли в синем пластмассовом ведёрке. Покупая по 20 лат за штуку, я их продавал по 25, а меньше их не становилось.

Но, как сказал античный мыслитель, всё течёт, всё меняется.

В последнее время мне предлагают такой кортик хорошо, если один в два-три года. И понятно, что купив за 120 евро и потратив неделю на приведение в порядок ножен, я не могу его продать за 130 — следующего мне ждать и ждать. Но и за 200 он не улетает в тот же день. И если бы я торговал только кортиками, то  финала такой торговли ждать было бы недолго. Выручает накопленный за годы существования лавки массив товара, позволяющий без суеты изо дня в день возиться с ним, реставрировать, систематизировать, комплектовать в наборы и прочее — в ожидании выгодной реализации очередного предмета.

Вообще, с возрастом я успокоился и стал относиться к жизни философски: надо делать своё дело, не просить у Бога лишнего, Он сам знает, что ниспослать нам.

Несколько лет назад купил я корабельный штурвал в печальном состоянии: две рукоятки из восьми были выломаны, значительная часть поверхности заляпана краской, отсутствовало несколько бронзовых деталей, а сохранившиеся покрывал толстый слой рыхлой зелени. Купил относительно недорого, где-то в районе 50 евро. И между делом стал приводить его в порядок: очистил от краски, заказал токарю по образцу недостающие рукоятки, высверлил гнёзда крепления и вставил их на место. Бронзовые винты, чтобы не были разными, пришлось заменить все. Отполировал бронзу, обработал мелкой шкуркой дуб, покрыл его, но не лаком (Боже упаси), а специальным маслом. И штурвал засиял.

Первый же посетитель, который искал, чего бы такого необычного повесить на пустую стену в бане, был искренне возмущён непомерной, по его мнению, ценой в 300 евро на приглянувшийся ему штурвал.

Пришлось посочувствовать человеку, что не пришёл он ко мне лет этак двадцать назад, когда таких штурвалов вдоль стены магазина стояло ровно семь, как комплект слоников на комоде, мал мала меньше — от огромного корабельного больше метра в диаметре – до крохотного катерного. Причина, по которой судовой штурвал в то время не являлся редкостью, была очень простой. Советские ещё армия и флот, уходя из объявившей независимость Латвии, оставляли технику, а в том числе и суда, на неприкрытое и безнаказанное разграбление. А если учесть ещё и пошедшие на разделку траулеры, коих к лиепайской базе океанического рыбного флота было приписано десятки,  понятно, что от штурвалов, рынд, судовых часов, компасов, иллюминаторов, кормовых флагов и прочего на барахолках и в комиссионных магазинах разбегались глаза. И цена на всё это добро была просто бросовой.

Попадись мне тогда этот ущербный штурвал, я бы даже не подумал с ним возиться, а накинул бы сверху десятку, да и отдал бы с лёгкой душой. Теперь же предложенная прижимистым хозяином сауны сумма в те же затраченные мной на покупку 50 евро вызвала у меня улыбку. После этого штурвал тешил мой взор больше трёх лет, по истечении которых в магазине появился солидный человек в поисках подарка на юбилей коллеге – вентспилскому портовику, у которого «всё есть». Он, не торгуясь, отдал 300 евро, с видимым облегчением поблагодарил меня и, оставив после себя лёгкий флёр дорогого парфюма, увёз штурвал на престижном внедорожнике. Мне кажется, назови я тогда сумму в 500 евро, он согласился бы и с ней.

Деньги оказались как нельзя кстати – приближался срок оплаты счетов. Впрочем, они всегда кстати. Постоялец парижского отеля «Ритц», выходя из Роллс-Ройса и увидев под ногами банкноту в 5 долларов, не воскликнет: «Ах, как некстати!»

К описанным случаям покупки клиентами подарков добавлю ещё один. Семейная пара, собираясь на свадьбу, остановила свой выбор на стоявшем у меня на прилавке роскошном канделябре о пяти свечах дивной работы, в котором прекрасно сочетались зеленоватый полупрозрачный оникс и позолоченная тончайшего литья бронза. Если бы я взялся составлять рейтинг предметов, прошедших за всё время через магазин, этот канделябр оказался бы в первой десятке. По задумке покупателей, подсвечник с зажжёнными свечами должен был стоять на свадебном столе перед молодожёнами, добавляя празднику торжественности.

Через неделю совершенно случайно встречаю пару в городе и интересуюсь, понравился ли подарок молодым.

— Какой там подарок!- перебивая мужа, восклицает женщина,- принесли его домой, поставили на столик у окна и всё! Он и теперь там стоит. А молодым подарили набор столового серебра.

Мне сразу вспомнилась где-то слышанная фраза о том, что настоящий подарок — тот, который жалко дарить.

Надо сказать, семейные пары, посещающие мой магазин – явление не очень распространённое. Как правило, это либо люди, планирующие дорогую покупку, как в случае с канделябром, либо приезжие.

К числу последних я, естественно, отношу чету москвичей, появляющихся в магазине раз в год. Свой отпуск они проводят в Лиепае. У пары общее хобби: они коллекционируют фигурки из фарфора. Во всех вышеописанных случаях людей, посещающих магазин, я называл клиентами. Это либо продавцы, либо покупатели, либо коллекционеры, предлагающие мне обмен (такое тоже случается). Людей, о которых идёт речь, клиентами назвать не могу. За годы регулярного посещения магазина они решились на покупку хорошо если пару раз. Назову их просто посетителями. Дело в том, что мужа от покупки приглянувшегося ему предмета очень убедительно отговаривает жена, а тот, в свою очередь, находит сотни причин, по которым не стоит совершать покупку ей. Сначала меня это, не скрою, несколько раздражало. Теперь же, наблюдая за их общением, я испытываю истинное удовольствие, которое предвкушаю заранее, как только вижу их, переступающих порог магазина.

А ещё есть категория посетителей, которые не могут решиться на покупку безо всяких доводов со стороны. Кучу доводов такой посетитель придумает себе сам. Он годами может ходить вокруг запавшей в душу штучки, трогать её, любоваться ей, а когда её покупает кто-то другой, начинает страдать, едва не заламывая руки. Оказывается, буквально вот назавтра он наконец-то запланировал покупку этой штучки. Думаю, делясь со мной своими муками, он обманывает не меня, а, скорее, себя. Скупость ли является причиной? Вероятно. Истории об упущенных возможностях выгодных покупок он может рассказывать часами. А может это не скупость, а присущая ему нерешительность, проявляющаяся и в других жизненных обстоятельствах.

Частенько наведывается ко мне клиентка, которая очень чётко проводит грань между дорогим товаром и дешёвым. Например, цену в 35 евро за советский театральный бинокль она считает приемлемой, а 55 — за этюд известного лиепайского художника – чрезмерной. Установленный ею рубеж, как выяснилось, составляет сумма в 50 евро. Цена абсолютно любого предмета, превышающая эту сумму, попадает в категорию слишком высоких.  Как она однажды призналась сама, ровно столько ежемесячно выделяет муж на её маленькие радости. Думаю, ясли бы у неё появилась возможность купить античную камею с резным портретом Александра Македонского, цену в 60 евро она сочла бы завышенной. Моё предложение копить деньги на более дорогую покупку, откладывая их, не нашло отклика в её истерзанной душе. Откладывать – это не про неё. Откладывать ей практически нечего, ибо заветную сумму она тратит в день её обретения. Есть люди, у которых деньги сами выползают из кошелька. Как правило, это женщины.

А что касается скупости… Периодически заглядывает в мой магазин забавный человек. Что сказать о нём? Пенсионер. Причём, получает вполне неплохую пенсию. Поигрывает на автоматах, но по-маленькой, без фанатизма. Антиквариатом не интересуется. Приводит его ко мне желание перехватить несколько евро до пенсии. Он может зайти несколько раз в течение месяца, накапливая долг, который порой достигает 20-30 евро. Пенсию он получает в первых числах и долг сразу же отдаёт. Суть любого долга отражена в известном изречении: «Берёшь чужие и на время, а отдаёшь свои и навсегда». Так вот, отдав долг, он буквально на следующий день приходит, чтобы занять снова. Интересно, что по его настроению я совершенно безошибочно определяю, пришёл он занять или отдать. Отдаёт в состоянии, которое можно охарактеризовать как подавленное. Во взгляде, направленном на меня читается неприкрытая антипатия. А отдав, видимо, с болью вспоминает, как ещё вчера держал синенькую банкноту в руке, и она всецело принадлежала ему. И он появляется снова, уже разговорчивый и общительный, чтобы восстановить статус-кво. Теперь в его глазах я опять милый и безотказный человек. В общем, получается так, что деньги эти мои, но постоянно находятся у моего знакомого.

Кражи. Не ошибусь, если скажу, что каждый магазин сталкивается с этим неприятным явлением. Не стал исключением и мой. В давние времена, когда посетитель кондитерского отдела просил продавщицу отпустить ему, допустим, 200грамм дорогих шоколадных конфет, было принято, чтобы стрелка рычажных весов останавливалась точно на отметке «200». Для обеспечения такой точности у продавщицы под рукой всегда был острый нож, которым она могла при необходимости отрезать в качестве довеска часть конфеты. Обрезки конфет, таким образом, скапливались на прилавке за весами. Помню, в детстве мы с приятелем иногда подворовывали эти обрезки. Каюсь, есть такое чёрное пятно на моей почти безупречной биографии. Когда я сегодня становлюсь жертвой в похожей ситуации, воспринимаю случившееся как кару за содеянное тогда. За всё в этой жизни приходится рано или поздно расплачиваться.

А вот обратный пример из того же примерно времени. Детство моё прошло рядом с оживлённым перекрёстком, через который проходил путь на работу и с работы работников двух крупных предприятий и нескольких поменьше. И располагался на этом перекрёстке продуктовый магазинчик, открывавшийся в 9 утра. А машины, развозившие товар, начинали работу значительно раньше. И где-то в районе 7-ми часов на тротуаре перед запертыми дверями уже стояли поддоны с хлебом, бакалеей, молочными продуктами. Накладные торчали, прижатые от ветра пакетом с молоком или буханкой хлеба. Товар никем не охранялся. А мимо на работу валил народ. Некоторые прохожие останавливались, брали себе кое-что из продуктов, а деньги оставляли в стоявшей там же тарелочке. Думаю, если бы работницы магазинчика хотя бы раз обнаружили недостачу, эта практика прекратилась бы в тот же день. А так она продолжалась длительное время.

Когда я начинал эти «Записки»,  то предупреждал, что всё, изложенное здесь будет абсолютной правдой без тени вымысла, какой бы невероятной эта правда не была. Истинность последней истории могут подтвердить ветераны Машиностроительного и Маслоэкстракционного заводов, а также Военной гавани. Подружка мамы приехавшая к нам погостить из Рязани, рассказывала эту историю своим знакомым, вернувшись домой. Ей никто не верил.

 

Глава 20

 

Прожитые вашим автором годы позволяют ему уважительно говорить о себе в третьем лице, а накопленный за эти годы немалый жизненный опыт — делать некоторые обобщения, к числу которых, например, относится такое.

У каждого мужчины должно быть своё заветное место, в котором он смог бы спрятаться от действительности. Это как у медведя в зоопарке – скрытое от навязчивых посетителей с их непрерывно орущими детьми помещение, где, лёжа в полумраке на соломе, можно предаться размышлениям о бренности бытия. Медведю нравится общаться с публикой, вызывать у людей ответную реакцию на разнообразные выходки, получать за них в качестве гонорара сушки и конфеты. Без этой привычной атмосферы он, скорей всего, и жить бы не смог, он здесь родился, здесь вырос. Но и без возможности уединиться просто впал бы в депрессию и сдох.

Вот так и с мужиками. У кого-то таким местом, закрытым от бытовых неурядиц и ворчания жены, является стоящий во дворе столик с домино, у кого-то – городской  сквер с партнёрами по шахматам, у кого — сборища коллекционеров по воскресеньям, лавочка в тихом углу парка, гараж, оборудованная в кладовке фотолаборатория, да мало ли, хоть та же рыбалка.

Жена проснулась среди ночи. Она тихо поднялась, прокралась в прихожую, где порезала лески на удочках, спустила в унитаз прикормку для рыбы, отнесла в контейнер резиновые сапоги, какие-то катушки и коробку с блёснами. Было три часа пополуночи. Жить ей осталось не больше часа.

Эта известная байка очень точно отображает другую сторону вопроса, а именно – негативную реакцию женщины на попытки мужчины отстраниться от домашних хлопот: «Он лучше будет часами пялиться на поплавок вместо того, чтобы устранить течь  в кране, наточить хотя бы один кухонный нож, не говоря уже о том, чтобы поменять, наконец, обои, которые надоели». Женщину раздражает то, что мужчина не похож на неё. А тот редкий случай, когда после многолетних мучительных усилий ей удаётся сделать его похожим, раздражает не в пример больше. А как может не раздражать человек, который постоянно трётся на кухне?

Женщина в ответ могла бы привести другой анекдот. Например, такой.

Жена, вооружившись молотком, перекрывает крышу на даче, а муж, выронив газету, дремлет в шезлонге. Соседка видит это и через забор спрашивает у мужика:

— Сосед, а что же сам не починишь крышу?

Тот приоткрывает глаза:

— А ну как война? А я уставши.

Впрочем, у женщин тоже есть необходимость отвлечься. Моя мама, была жива, после работы приготовив ужин, брала корзинку с рукоделием и уходила к соседке, где они за вязанием могли посудачить о том о сём. У них такие разговоры почему-то назывались «доливать горшки». Сегодня можно встретить на прогулке двух дам, которые, взявшись под руки, увлечённо заняты примерно тем же – доливают горшки. А для тех, кто помоложе и поактивней есть фитнес-центры и салоны красоты, которые практически стали дамскими клубами общения, своего рода женскими гаражами.

Многократно увеличивается потребность в такой отдушине при выходе на пенсию. Казалось бы, вот получил человек возможность заслуженного бессрочного отдыха. Дети выросли, ненавистный будильник за ненадобностью засунут куда-то в верхний ящик секции. Живи и радуйся. А прошёл год-полтора райской жизни, смотришь – и понесли счастливчика под аккомпанемент популярного марша Шопена. И оказывается, что воспитание детей, работа, постоянная нехватка денег – весь этот груз повседневных забот, воспринимавшихся как постылое ярмо, и было тем, что держало человека на поверхности. А распрягли коня, сняли с него сбрую, он и упал. Я сознательно здесь привёл в качестве примера именно коня, а не лошадь. Рискну заявить, что на десять вдов приходится хорошо, если один вдовец.

В песенке поётся: «Лучше быть нужным, чем свободным…» Слова не мальчика но мужа. Автор наверняка испытал на себе обе ипостаси и предпочёл первую.

У человека обязательно должен быть повод утром  побриться, надеть свежую рубашку, сменить домашние заношенные махрушки на носки, соответствующие по цвету брюкам, и довольным собой выйти из дома, удерживая в голове последовательность предстоящих действий. Ну или так: раскрутить несколько бигудишек, поводить с устрашающей гримасой перед зеркалом щёточкой по ресницам и кисточкой по лицу и довольной собой выпорхнуть из дома купить майонез и чего-нибудь из ненужного.

Мне в этом отношении повезло — мне есть куда утром пойти. Вообще, если бы я не был суеверным человеком, опасающимся сглазить удачу, то назвал бы настоящий опус «Записки счастливого человека». Меня, в принципе, всё устраивает.

Когда я работал в Лиепайском Трамвайном Управлении, мне сделали предложение о переводе в Ригу. В составе Рижского Трамвайного Управления тогда были четыре трамвайных депо. Вот одно из них мне и предложили возглавить. Предложение сулило интересные перспективы, но я его не принял и ни разу об этом не пожалел, ибо абсолютно не приемлю жизни в мегаполисе. Оставаясь при этом, что интересно, убеждённым урбанистом.

Решение было продуманным и осознанным. С темой я был знаком не понаслышке — проживанию в столице мы с женой отдали три студенческих года. В период летней сессии, когда под лучами июньского солнца плавится асфальт, а распахнутые настежь окна в общаге не спасают от жары, трудно оставаться в городе, зная, что он расположен на берегу Рижского залива. И мы, прихватив конспекты, отправляемся готовиться к очередному экзамену в благодатную Юрмалу. А это сорок минут пути. Нет, не до побережья, а до вокзала на троллейбусе. И ещё столько же на электричке до взморья.

Ах, Юрмала! Солнце, сосны, тёплая вода залива, дешёвая пирожковая в двух шагах от пляжа. И даже необходимость зубрить содержимое конспекта не портит общего впечатления. Но!

Но завершает сказочный денёк обратный путь в забитом до отказа душном вагоне электрички и в переполненном вспотевшими и раздражёнными рижанами салоне троллейбуса. И первое, что мы делаем, вернувшись в общежитие, — бежим в душ.

Это один, может быть не типичный, но показательный день в большом городе. Кто-то скажет, что нельзя сравнивать возможности студента с возможностями начальника депо. А то я за рулём хорошего автомобиля не изнывал в часовых пробках на рижских магистралях! Нет, нет, нет! И не уговаривайте!

Не в последнюю очередь на решение отказаться от заманчивого предложения повлияла квартира, полученная мной тогда. Многоквартирный дом или, как теперь его принято называть подозрительным словом – кондоминиум, в котором я живу до сих пор, и в котором пишутся настоящие «заметки», расположен на самом берегу моря, в двухстах метрах от кромки воды. Летом в подъезде никого не шокируют люди в купальниках (эти купальники!), направляющиеся на пляж или возвращающиеся с него. Между морем и жилмассивом, а практически между морем и городом, вдоль пляжа вьётся выложенная плиткой велосипедная дорожка, освещаемая в тёмное время суток фонариками. Дорожкой пользуются круглый год не только велосипедисты, но и мамы с колясками, любители бега и спортивной ходьбы, пенсионеры и прочий праздный и деловой люд. За дорожкой – полоса молодого сосняка, потом дюны, пляж с самым мелким и белым песком и море. Нет, не залив с грязноватой (чего уж там) водой, а продуваемое преобладающим  юго-западным ветром море с чайками, прибоем, виндсёрфингистами и кораблями на горизонте. Люди «с материка» ощущают себя счастливыми, вырвавшись сюда на пару недель.

Пятнадцать минут интенсивным шагом по дорожке – и я на работе. Пятнадцать минут на машине – и я на даче в лесу на самом берегу озера. Не в лесопарке со скамейками и маньяками, а в самом настоящем лесу с ежами, белками, косулями, с черникой и грибами.

И чем лучше та же Юрмала? Чем? Ну разве что тем, что там на улице Йомас, если повезёт, можно, задыхаясь от восторга, встретить Ксюшу с собачьей фамилией и долго смотреть ей вслед, раскрыв рот.

Не буду спорить, в Риге культурная жизнь богаче, но и Лиепаю она не обходит стороной. Недавно здесь был с концертом сладкий голос России Басков, как говорят,  весь в стразах, с фурами аппаратуры и со всей своей концертной бригадой, самовлюблённость которого, как мне кажется, перешла опасную черту и развилась в психическое заболевание, именуемое нарциссизмом. И выступление которого я проигнорировал (не представляю, как он это пережил), а вот мастерством «Виртуозов Москвы», оказавших честь нашему городу, насладился в полной мере. Думаю, не могут быть обижены отсутствием внимания со стороны известных исполнителей завзятые театралы и любители рок-музыки. Во время летнего сезона всяческих фестивалей лиепайчан балуют визитами самые популярные коллективы. Месяц как уехали БИ-2 после грандиозного шоу на стадионе. А если уж очень неймётся, то на какую-нибудь нашумевшую премьеру можно выбраться и в Ригу – как говорится, семь вёрст (200км) бешеной собаке не крюк. Прошу прощения у любителей прекрасного, поговорка народная.

Но, если нашумевшие премьеры случаются не каждый год, то на работу – с работы люди ездят пять раз в неделю. С возрастом начинаешь понимать, что на эту жизнь Всевышним отведён очень маленький отрезок времени, и тратить по два и больше часа в сутки на дорогу очень трудно назвать разумным. Хотя, с другой стороны, какая разница, сидеть часами дома, уткнувшись в компьютер, или в трамвае, уткнувшись в телефон.

Среди моих знакомых есть несколько лиепайчан, которым удалось, преодолев значительные трудности, устроится даже не в Риге с её, хорошо, если 500-тысячным населением, а в многомиллионной Москве. И устроиться не дворниками — у одного из окон квартиры виден кусочек Кремля, у другого особняк в Барвихе, который он, правда, сдаёт, у третьего место работы находится на Старом Арбате в минутах ходьбы от дома. Им трудно понять логику моих рассуждений, которую они считают провинциальной и в искренность которой, как мне кажется, не верят. Но, предложи любой из них мне обмен недвижимостью (без права продажи), я бы на сделку не пошёл. Причины приведены выше.

Как известно, одна из самых роскошных и дорогих квартир в Москве принадлежит модному художнику Никасу Сафронову. Это трёхэтажная 15-комнатная квартира в тихом центре Москвы – в Брюсовом переулке. Вот звонит он как-то мне: то да сё, как дела, как жена, дети, здорова ли кошка, в ближайший приезд, мол, как только выберусь, обязательно напишу её портрет в интерьере, а пока творческий застой, устал безумно. И между делом, как снег на голову, предлагает поменять свои 15 комнат на мои 3. Размечтался. Отказал я ему. И уже месяц – ни слуху ни духу. Обиделся, должно быть.

Да. Так, о чём это я?

Как сказал в своём стихотворении Некрасов, словам должно быть тесно,  а мыслям просторно. Это если беспокойные мысли, резвясь на просторе, не уносят повествование, сконструированное с помощью слов, куда-то в сторону от тесных рамок жанра. На этом месте, отмотав пару страниц назад, обнаруживаю, что стройный ход конкретно вот этого повествования был нарушен сразу после фразы «Мне повезло».

Так в чём же повезло? У меня есть дом, семья, для которой я являюсь поддержкой, во всяком случае – не обузой. У меня есть хобби, которое стало интересной работой и которое к скромной пенсии позволяет добавить скромный приработок. У меня есть свой круг ежедневного общения – что-то вроде клуба «пикейных жилетов» из романа «Золотой телёнок» Ильфа и Петрова, где почтенные старики в соломенных шляпах и белых пикейных жилетах собираются на привычном месте и с видом знатоков обсуждают последние политические новости. В моём случае – не только политические, а, скажем, спортивные, культурные и чисто специфические: выход свежего каталога фарфора, наметившийся рост цены на почтовые марки, изменение места дислокации ежегодной ярмарки коллекционеров и прочее. Думаю, общение – одно из важных составляющих нашей жизни. И полезных. Только вот сознание не позволяет мириться со статусом старика. Ну никак! Тут главное — не надевать очки во время бритья.

Для любого антиквара в ситуации, когда клиент, поставив на стол сумку, лезет в неё со словами: «Вот, осталось от бабушки», эта фраза звучит волшебной музыкой, слушал бы и слушал! И только значительным усилием воли удаётся удержать себя от того, чтобы не привстать и с понятным нетерпением не заглянуть в сумку, а сохранять равнодушный вид.

Так вот, последнее время в похожей ситуации я часто ловлю себя на мысли: «Господи, а ведь его бабушка скорей всего моложе меня!» И разочарование, следующее после того, как наследник вытаскивает из сумки наследство, только подтверждает  мою мысль. Ну что может остаться от бабушки, рождённой в послевоенное время, выросшей, состарившейся и почившей в эпоху нашего серенького социализма? Ваза литого хрусталя со сколами? Набор нетронутых мельхиоровых ложечек, подаренных на юбилей? Медно-никелевые олимпийские рубли?  Медалька «Ветеран труда»?

Впрочем, возможны неожиданности, кои, к сожалению, крайне редки. Речь идёт о предметах соцреализма, произведённых в период 1920-1960 годов, когда заказчиком искусства было государство, а культура рассматривалась как средство агитации. Очень востребованы сегодня полиграфические издания того времени. Дорого оцениваются чудом сохранившиеся открытки на тему коллективизации, театральные афиши режиссёров-авангардистов, плакаты Великой Отечественной войны. Большой редкостью является фарфор тех времён: сервизы с серпом и молотом, дымящими заводскими трубами, красноармейцами в будёновках, фигурки, изображающие героев труда, пионеров и физкультурников. Про ранние советские ордена и говорить не приходится.

Свидетелем многих событий, в том числе – эпохальных, мне довелось стать самому. Я хорошо помню тихо плачущих соседок на коммунальной кухне в день, когда объявили о смерти Сталина. Помню ощущение гордости, когда на мне повязали пионерский галстук. Помню лозунг на стене в школе: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», объявленный Хрущёвым на ХХII съезде Партии. Помню спокойную уверенность в завтрашнем дне во время правления Брежнева и многочисленные анекдоты про него. Помню ожидание народом благодатных перемен, когда на должность генерального секретаря из всего шаркающего Политбюро был избран молодой Горбачёв с его «ускорением» и «перестройкой». Помню воодушевление, с которым люди встретили появление «революционера» Ельцина, объявившего власть коммунистов низложенной и который исхитрился в считанные месяцы в ходе бандитской приватизации обобрать население великой страны, а саму страну пустить по миру с протянутой рукой.

Это я всё к тому, что человек, посвятивший себя работе со стариной, по-моему, только тогда может считаться не антикварщиком, а антикваром, когда почувствует за спиной  достаточно долгий срок прожитой жизни, не впадая при этом в деменцию. Ну пусть не как библейские персонажи, но хотя бы лет этак 300-400.  Но так долго люди не живут к сожалению. А может и – к счастью.

Лиепая, 2017-2019.

Запись опубликована в рубрике Проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *