Записки антикварщика. Продолжение

Оглядываясь на пройденный жизненный путь,.. Разборчивый читатель в этом месте упрекнёт меня в применении затасканного литературного штампа. И, безусловно, будет прав. Но, если я напишу «Оглядываясь на прожитую жизнь», то погрешу против истины – жизнь-то пока, слава Богу, не прожита. Да и штамп ничуть не менее затаскан.

Короче говоря, оборачиваюсь в прошлое. А знаете, как это сделать проще всего? — во всяком случае, человеку моего возраста,- проще всего это сделать, перелистав трудовую книжку. Про возраст я тут упомянул совсем не случайно, поскольку молодым людям совершенно незнаком этот документ, в котором при социализме фиксировалась вся производственная деятельность конкретного труженика со всеми отметками «принят», «назначен», «переведён», «уволен».

С понятным волнением раскрываю роман своей жизни.

Итак. Принят временно грузчиком на период летних каникул. Уволен как временно принятый. Принят монтажником. Уволен в связи с направлением на дневное отделение института. Принят мастером сборочного цеха. Уволен в связи с призывом в Советскую армию. Принят старшим мастером. Уволен в связи с переводом на должность начальника Трамвайного управления. Уволен в связи с переводом на должность директора Плодоовощной базы. Уволен в связи с переводом на должность заместителя начальника театра. Уволен по собственному желанию. Принят подручным сталевара мартеновского цеха. Уволен по собственному желанию.

Незнакомому с советской системой подбора и назначения руководящих кадров приведённая здесь череда должностей может показаться абсолютно дикой — где трамвайное управление и где плодоовощная база, и при чём тут театр? Тем более что речь идёт не о, допустим, электрике. Но, как ни странно, во всём была своя логика. И разговор на эту интересную тему впереди.

А пока о последнем месте работы на тогда ещё государственном предприятии – на заводе «Sarkanais metalurgs», что в переводе с латышского означает «Красный металлург». Почему – красный? Видели бы вы лицо этого металлурга, не спрашивали бы. Пять лет, ровно пять лет – день в день, от звонка до звонка работы в три смены по скользящему графику с лопатой у гудящей факелом 3-ей сталеплавильной печи мартена.

Мой первый рабочий день, а вернее, вечер, так как дело происходит во вторую смену, начинается со слов сталевара, обращённых ко мне: «Твоя задача на сегодня – просто остаться живым».

После выпуска плавки из печи, а металл выходит через выпускное отверстие, расположенное в задней стенке печи, это отверстие надлежит плотно заделать, поскольку с фасада вот-вот начнётся загрузка металлолома для следующей плавки.

Отверстие заделывают так. Представьте себе слегка наклонённую раскалённую трубу в кладке печи диаметром 20 сантиметров и длиной два метра. Наружный, нижний конец «трубы» находится где-то на уровне пояса, внутренний – в самой низкой части сталеплавильной ванны. Закрывают отверстие двое подручных. Один из них держит совок – специальную лопату с подвёрнутыми вверх боковыми краями диаметром чуть меньше отверстия, другой – трамбовку – длинный стальной стержень с приваренной на конце круглой плашкой. Первый зачёрпывает совком мокрый магнезит, это такой огнеупорный песок, и бросает его в отверстие. Бросок должен быть сильным и точным, магнезит должен пролететь всю длину трубы вплоть до ванны. Пока этот первый зачёрпывает новую порцию магнезита, второй утрамбовывает заброшенную. Делать всё надо быстро. Жар неимоверный – подручных подогревает снизу ёмкость с жидким шлаком. Ковш с металлом только что уехал на разливку.

Подручный с совком – это я. Подручный с трамбовкой – опытный рабочий в годах, большой флегматичный латыш со своеобразным чувством юмора (- Петя, бороду отращиваешь? – Сама растёт). Памятуя о том, что надо попасть аккурат в отверстие, бросаю магнезит точно, но не слишком далеко. Толкать его трамбовкой в конец «трубы» бессмысленно, он моментально высохнет и не будет утрамбован. Поэтому Петер, так зовут моего учителя, магнезит из жерла выгребает, невозмутимо освобождая «трубу» для нового броска. Второй бросок получается ну просто на загляденье. По силе, но, увы, не по точности. Магнезит плотной лепёшкой прилипает слева от отверстия. После третьего броска, произведённого уже с поправкой, на стенке печи появляется еще одна лепёшка, но уже справа. От жара дымятся войлочные куртки, чувствую, потрескивают брови. А вот интересно,- думаю я, готовясь к следующему броску,- выдержит моя пластмассовая каска удар тяжёлой трамбовки или нет? Убьёт меня Петер или только покалечит? А тот переводит задумчивый взгляд голубых глаз с последней лепёшки на меня и произносит: «Ну, теперь по центру». Через месяц эту несложную операцию я буду производить безошибочно.

Смена заканчивается в 11 вечера. Где-то в половине первого тихонько подкатываюсь под тёплый бочок спящей супруги и слышу: «Что это от тебя палёной шерстью пахнет?»

Зачем я сменил комфортный кабинет на тяжёлое, опасное и официально признанное вредным для здоровья место работы?- на этот вопрос может дать ответ следующая история.

Жидкая сталь выпускается из печи тяжёлой белой струёй в стальной ковш для последующей разливки. Чтобы ковш не расплавился, он обкладывается изнутри огнеупорным кирпичом — процедура называется футеровкой. Такая футеровка выдерживает несколько плавок. Но бывает, что жидкий металл находит в кирпичной кладке изъян, совсем маленькую трещинку, как вода в плотине, и добирается до стального тела ковша. Это беда. Это бывает редко, но бывает. За пять лет работы в цеху я был непосредственным свидетелем такой беды всего один раз.  Снаружи это выглядит так, как будто в одном месте на стенке ковша загорается безобидный бенгальский огонёк. Искры этого огонька – самый страшный сон бригадира футеровщиков. Через пару минут место краснеет, и вскоре металл начинает вытекать из ковша в совсем непредназначенном для этого месте. И с этим уже ничего нельзя поделать. Остаётся только наблюдать. Вся плавка, все 90 тонн идут в брак. Происшествие считается чрезвычайным, о нём нужно докладывать в Москву в министерство.

ЧП, свидетелем которого я был, случилось при выпуске ночной плавки. Дело было воскресным утром. В семь часов заканчивается третья смена, и я вместе с коллегами могу отправляться в душ. Ликвидировать последствия будет бригада, заступившая на первую смену. Но, любопытство берёт верх, и я задерживаюсь минут на двадцать – посмотреть, как металл уходит на засыпанный окалиной пол. Потом уже, на выходе, встречаю начальника цеха, с угрюмым видом спешащего на аварию. А за проходной вижу служебную «Волгу» главного инженера завода. Повторюсь – всё происходит рано утром в воскресенье.

Вот и ответ на вопрос. Подручный сталевара является подручным 8 часов в сутки, а начальник цеха – все 24 часа начальник. И главный инженер тоже. И с министерством будет разговаривать не каменщик, а директор завода.

Один из главных праздников в Латвии – это Лиго. Пожалуй, нигде в мире не празднуют самую короткую ночь в году с 23 на 24 июня так, как в Латвии. Костры в городских парках и по берегам рек и озёр, сыр с тмином, шашлыки и пиво рекой.

Жена замариновала тазик с шашлыками, друзья загружают в машины сумки с пивом и чурки для мангала. И тут, как в кино, раздаётся телефонный звонок. Какой-то шофёр на перекрёстке негабаритным грузом порвал троллею – контактный провод, питающий трамвай. На календаре 23 июня, на часах 19.30. Голос диспетчера скорее радостный, чем озабоченный – не ей одной встречать праздничную ночь на работе.

Убитый горем, объясняю жене, что ей придётся поехать без меня. Бедная женщина — в слёзы: как ты себе это представляешь, все с мужьями, одна я, как дура (?) И, конечно, никуда не едет.

Моё же горе на этом далеко не заканчивается. На дежурной машине объезжаю адреса энергетика и монтёров аварийной бригады. И у всех жёны, и у всех на календаре 23 июня. И все понимают, что приглашают их не через костёр прыгать. А я начальник Трамвайного управления. И не надо иметь большую фантазию, чтобы представить, какие слова, одеваясь в прихожей, они бормочут в мой адрес.

Короче говоря, первое, что я сделал, оставив руководящую работу – это убрал телефон с прикроватной тумбочки. Надо сказать, что крутой разворот в судьбе дался мне вопреки многочисленным предупреждениям (ты хорошо подумал?) неожиданно легко. У меня много недостатков, но одного недостатка – стремление к власти ради власти, вот этого упоения властью я к счастью лишён абсолютно. Меня никогда не радовали и не возносили в самомнении все эти внешние атрибуты власти: количество телефонов в кабинете, приёмная с секретаршей и телетайпом, персональная машина. К физическим нагрузкам помогло быстро адаптироваться то, что тело я всегда держал в порядке. Позабавило резкое изменение отношения ко мне некоторых знакомых.

А потом грянула перестройка, и начались какие-то мутные времена. Зарплату стали выдавать пачками в банковской упаковке, из трёх печей две были заглушены, рабочих отправляли в неоплачиваемые отпуска, завод выставили на приватизацию. И я понял, что очередной этап в моей производственной деятельности завершён. Тем более, что отработав пять лет на вредной работе, я заслужил досрочную пенсию. Если бы жива была мама, она бы сказала, что я из пролетариев подался в нэпманы.

Почему – антикварный магазин? Очевидно потому, что, сколько себя помню, меня всегда привлекали старые вещи, за каждой из которых были люди, владевшие ими, пользовавшиеся ими в повседневности, любовавшиеся ими, дарившие их свои близким. Эти вещи будят фантазию. Их приятно держать в руках, реставрировать их, возвращая им вторую жизнь. Порой с ними тяжело расставаться. Это примерно как в случае с животным – с котёнком или щенком: отдам в хорошие руки. Мне нравится продавать товар не перекупщику, а человеку, решившему стать хозяином конкретного предмета. Мне нравится иметь дело с постоянными клиентами, пусть даже с теми, которые появляются раз в год. Зачастую это коллекционеры. Об этой категории разговор особый. Короче говоря, уже 27 лет, как моё увлечение стало моей профессией.

Что интересно, ни на одном из предыдущих мест работы я так долго не задерживался. И, что ещё интересней, нигде мне так не врали, как здесь.

Приносит человек две металлические фигурки, изображающие средневековых рыцарей. Фигурки миниатюрные, высотой с полспички, судя по весу, вылиты не из бронзы, а из цинкового сплава, омеднённые. Человек объясняет, что фигурки ему достались по наследству от бабушки, и что только тяжёлое материальное положение заставляет его расстаться с ними. Он просит за них 80 латов (по тогдашнему курсу около 80 британских фунтов) и считает эту цену сильно заниженной. Я отвечаю ему, что фигурки эти были вложены в футлярчики от «Киндер-сюрпризов» и что у моего внука на полке таких с десяток. Сходимся на 80 сантимах.

Удручённая дама делится болью — мама в больнице, лекарства дорогие, срочно требуется 5 латов: «Володя, ты меня знаешь, через неделю верну». Как не помочь женщине, попавшей в трудную ситуацию, тем более, что я её действительно знаю – вернёт. Через пару часов появляется снова – раскрасневшаяся и весёлая: «Вовчик, добавь пару латов. Не хватило». Ну как устоять перед феминой в два раза моложе тебя, которая называет тебя Вовчиком! Принимая во внимание, что лекарства и в самом деле дорогие.

Звонок по телефону: «Эсэсовская фуражка интересует?» «Интересует». «Щас буду, готовьте деньги. Только учтите, дёшево не отдам». Что-то подсказывает мне, что больших трат удастся избежать. Предчувствие меня не обманывает. Запыхавшийся клиент с  предосторожностями, объяснимыми при обращении с раритетом, извлекает из пакета чёрную флотскую мичманку  с дыркой от содранной кокарды. Мичманку я бы взял, но только в комплекте с кокардой и шнуром. Хозяин раритета вздыхает и извлекает из кармана  и шнур, и кокарду с якорем и звездой.

Ещё эпизод. Клиент, как говорится, со следами многочисленных пороков на лице собрался навестить родню, живущую где-то на хуторе. По его словам, во время войны на этом хуторе располагался штаб немецкого артдивизиона, и до сих пор и дом, и хозяйственные постройки ну просто набиты амуницией и невручёнными наградами Рейха. Одна беда – нет денег на дорогу. Полтора евро туда и столько же обратно помогут ему сделать меня сказочно богатым: «Отдам так, мне всё равно не надо». Смотрю в окно и вижу, как клиент уносит три моих евро в винный магазин напротив.

Здесь, видимо, нужно дать небольшую историческую справку. Дело в том, что в  Лиепаю в ходе Великой Отечественной Войны советские войска вошли позже, чем в Берлин, чему виной был хорошо укреплённый район в Курземе, который обороняла 250-тысяная группировка немецких войск. Этот район вошёл в историю Второй мировой войны как Курляндский котёл (Kurland Kessel). Бои здесь продолжались и после 9 мая.

Так что, клиент знал, о чём говорит. В самом деле, крупные, по латвийским меркам, города Вентспилс и Лиепая, и небольшие городки, и отдельные хутора использовались немцами как опорные пункты обороны, где располагались войсковые части, аэродромы, ремонтные мастерские, штабы и госпитали. И если в городах за прошедшие с тех пор десятилетия всё давно вычищено, сожжено, погребено и переплавлено, то в сельской местности – в колодцах, сараях, подвалах, на чердаках ещё много чего сохранилось, и даже порой в идеальном состоянии. По той же причине Курземе считается раем для людей, увлечение которых стало повальным. Я имею в виду владельцев металлодетекторов, или, как их зовут в народе,- копателей. Спектр их находок очень широк: от пуговиц, спиртовок, фляжек, штыков – до танков и самолётов. Тут уж кому как повезёт.

Не секрет, что многих любителей старины интересует период в истории Германии с 1933 по 1945 год, или, как его назвали сами немцы – «Третий Рейх». Причём интересует людей, совершенно не обязательно симпатизирующих нацизму. Это коллекционеры оружия и наград, амуниции и униформы, документов и фотографий, денежных знаков, печатных изданий, посуды, предметов «окопного» творчества и много чего другого.

Надо сказать, немцы в ходе войны уделяли внимание не только обеспечению сражающихся войск оружием. Солдаты были очень неплохо экипированы в бытовом плане. Если наш солдат свои нехитрые пожитки носил в брезентовом мешке – «сидоре», который завязывался лямками, то у немецкого солдата был непромокаемый ранец из телячьей кожи мехом наружу, жёсткий, как чемодан. Противогаз помещался в стальной гофрированный футляр, предохраняющий резиновую маску от случайных повреждений. Если у нашего солдата на чёрный день имелся запас ржаных сухарей, то у немца наряду с теми же сухарями  была пара консервных банок, секрет которых заключался в следующем: бросив такую банку на десять минут в кипяток, солдат получал свежую булку, словно только из пекарни. Мама, окончившая войну в Лиепае, ещё с год после войны лакомилась с подружкой этим трофейным чудом. Офицерские столовые комплектовались белой фаянсовой посудой со знаками по родам войск. Чего у немцев не было, так это валенок и тулупов.

Что характерно, абсолютно всё, выпускавшееся  промышленностью Третьего рейха клеймилось имперским орлом со свастикой. Сегодня всё это относится к военному антиквариату, входит в сферу интересов серьёзных коллекционеров, и порой стоит немалых денег. Один из постоянных клиентов моего магазина коллекционирует полевые столовые наборы Вермахта, в каждый из которых входят консервный нож с крепящейся к нему ложкой. Есть наборы, включающие в себя ещё и вилку или даже вилку с ножом. Так вот, его коллекция состоит из более чем ста таких наборов, отличающихся формой, металлом, фирмой-производителем, временем выпуска, способом крепления и является одной из самых полных в мире(!)

Продолжение следует

Запись опубликована в рубрике Проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

4 комментария: Записки антикварщика. Продолжение

  1. стрелка говорит:

    Володя,спасибо большое за рассказ.Браво!Прочла его с удовольствием и интересом.Много лет назад приходилось сверху наблюдать за твоей работой в мартене.
    Желаю творческих успехов в дальнейшем.

  2. стрелка говорит:

    Жду продолжения «записок антикварщика»

  3. Владимир говорит:

    Спасибо за труд! С интересом жду продолжения.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *