Шутник Советского Союза

Сегодня у нас в гостях Михаил Веллер со своими «Легендами Арбата», фрагмент из которых мы предоставляем вашему вниманию.

 

Композитор Никита Богословский был не совсем человек, а фантастическая флуктуация. Небесный гость, он прочертил траекторию через сто лет своей жизни в светящемся облаке веселящего газа. Другого бы сто раз сгноили на Колыме, а ему всё сходило с рук.
Задолго до появления слов «хэппенинг» и «реалити – шоу» он возвёл розыгрыш на высоту искусства. Сталин благоволил ему нежно. Он понимал толк в измывательствах над соратниками и ценил мастера.
Подначки Богословского обрастали подробностями и передавались в поколениях. Описание их не достигало головокружительных высот действительности.
Даже в такой проходной мелочи, как:
Никита стучит с улицы в окно своей квартиры – жене: дверь открой, пожалуйста, я ключи дома забыл. Она кивает и идёт к дверям. И через два шага застывает на месте. Каменеет. Белеет. У неё останавливается дыхание. Она оборачивается к окну…
За стеклом Никита делает приветливые жесты, извиняется.
У неё волосы встают дыбом. Челюсть отваливается. Глаза стекленеют и закатываются. Она падает в обморок.
Они живут на шестом этаже.
За окном – отвесная стена без балконов и карнизов.
Это Никита шёл домой и увидел мастера на автомобильной вышке, меняющего лампу в уличном фонаре. Ну, нанял за пятёрку, поднялся.

Рокировка.
В советское время искусство принадлежало народу. И народ его получал. Иногда с доставкой на дом. По разнарядке. Власть заботилась о культурном уровне граждан.
Была такая организация «Госконцерт». И была «Госфилармония». Они составляли графики поездок и выступлений артистов на кварталы и годы вперёд. По городам и весям. Чтобы глубинка тоже приобщалась и росла над собой гармонично.
И все актёры, певцы, музыканты, поэты и композиторы, танцовщицы и юмористы – все должны были отработать положенное количество выступлений в провинциях. Существовали нормы, утверждённые Министерством культуры. Даже народный артист и заслуженный композитор не могли избежать своей участи.
Собирались обычно по двое – несколько, чтоб не скучно было, и отрабатывали норму. Составлялись дружеские тандемы, революционные тройки, ударные бригады и летучие десанты.
Никита Богословский обычно «выезжал на чёс» с композитором Сигизмундом Кацем. Они жили на одной лестничной площадке, выпивали друг у друга на кухне, и вообще оба были из приличных старорежимных семей.
График поездки сколачивался поплотнее, чтоб уж отпахал три недели – и пару лет свободен. Город областной, город заштатный, райцентр сельского типа, по концерту дали, в гостинице выпили – и на поезд в следующую область.
К концу поездки подташнивает, как беременных. Репертуар навяз. А разнообразить его смысла нет, конечно: все залы разные, им любое в новинку. Буквально: бренчишь по клавишам – а сам думаешь о своём и считаешь дни до дома.
И вот очередной звёздный вояж подходит к концу. Печёнка уже побаливает, и кишечник дезориентирован тем ералашем, который в него проваливается. Просыпаешься ночью под стук колёс – и не можешь сообразить в темноте, откуда и куда ты сейчас едешь.
Последний райцентр, по заключительному концерту – и всё. Настроение типа «дембель неизбежен».
— Слушай,- говорит умный Сигизмунд Кац,- у них тут районный Дворец культуры и кинотеатр. А давай, ты первое отделение в Доме культуры, а я – в кинотеатре, а в антракте на такси, меняемся, гоним по второму отделению – и как раз успеваем на московский поезд.
Вообще эта вещь на гастролёрском языке называется «вертушка».
— Гениальная идея!- говорит Никита Богословский.- По два концерта за вечер – и завтра мы дома.
Местные организаторы против такой скоропалительной замены не протестовали. Афишу в те времена художник домкультуровский переписывал за пятнадцать минут. А на Богословского всегда больше желающих соберётся, его-то песни все знают. Тут Кац как бы в нагрузку идёт, второго номера работает. Хотя композитор хороший и человек интересный.
Ну – сбор публики, подъезд, фойе, гул, праздничная одежда – московские композиторы приехали, знаменитости. Стулья, занавес.
— Нет-нет,- говорит Богословский,- объявлять не надо, мы всегда сами, у нас уже программа сформирована, чтоб не сбиваться.
Ну – свет! Аплодисменты! Выходит! Кланяется: правую руку к сердцу – левую к полу.
— Добрый вечер, дорогие друзья. Меня зовут Сигизмунд Кац. Я композитор,- говорит Никита Богословский, в точности копируя интонации Сигизмунда Каца. А люди с хорошим музыкальным слухом это умеют.
— Сначала, как принято, несколько слов о себе. Я родился ещё до революции в 1908 году в городе Вене.
О!- внимание в зале: времена железного занавеса, а он в Вене родился, не хухры-мухры.
— Мои родители были там в командировке. А Вена был город музыкальный…
За месяц гастролей они программы друг друга выучили наизусть. И думать не надо – само на язык выскакивает слово в слово.
И Богословский, копируя позы Каца, с интонациями Каца, точно воспроизводя фразы Каца, чудесно ведёт программу.
— Но чтобы наш разговор был предметнее, что ли, я спою свою песню, которую все вы, наверное, знаете. Песня военная.
Он садится к роялю, берёт проигрыш и с лёгкой кацовской гнусавостью запевает:
— Шумел сурово брянский лес…
Нормально похлопали, поклонился. Телевизора-то не было! В лицо никого не знали! Не киноактёры же!
— А для начала – такие интересные вещи. Мне довелось аккомпанировать ещё Маяковскому. Вот как это случилось…
И он нормально гонит всю программу.
— Когда я служил в музыкальном взводе 3-го Московского полка…
И только за кулисами – администратор помощнику: «Всё ты всегда путаешь! Говорил – Богословский, я ж тебе говорил, что это Кац!» «А вроде должен был Богословский…» — оправдывается помощник.
Обычный концерт, в меру аплодисментов, в такси – и на второе место.
Антракт. Буфет. Обмен впечатлениями. Второе отделение.
Выходит Кац. Если Богословский – маленький катышок, то Кац – длинная верста с унылым лицом. Неулыбчивый был человек. И говорит:
— Добрый вечер, дорогие друзья. Меня зовут Сигизмунд Кац. Я композитор. – И кланяется: правая к сердцу – левая до пола. В зале происходит недопонимание. Никак не дослышали? Настороженность. Глаза хлопают и мозги скрипят. Кто-то гмыкает. Кто-то хихикает коротко. Кто-то совершенно непроизвольно ржёт. Ситуация совершенно необъяснимая. Хотят поправить Каца что он, наверное, Богословский?..
— Сначала, как принято, несколько слов о себе,- добрым голосом Богословского говорит Кац,- я родился ещё до революции в городе…
— Вене,- говорит кто-то в зале тихо.
— Вене,- продолжает Кац. – Мои родители были там в командировке.
И тогда раздаётся хохот. Эти родители в командировке всех добили. Хохочут, машут руками, радуются. Командировка понравилась.
Ситуация непонятная. Кац рефлекторно оглядывается: над чем там они смеются? Сзади ничего нет, но зал закатывается ещё пуще. Потом зал переводит дыхание, и Кац-2, получив возможность как-то говорить, продолжает:
— А Вена была городом музыкальным.
Остатками мозгов зал попытался понять, что происходит. Этому счастью трудно было поверить. Это какой-то подарок судьбы.
— Но чтобы наш разговор был предметнее, что ли, я спою свою песню, которую все вы, наверное, знаете.
Он садится к роялю, незаметно проверив застёгнутую ширинку, заправленную рубашку и целость брюк в шагу. Это ему незаметно, а зал стонет от наслаждения. Но вдруг последнее сомнение и последняя надежда: что он споёт?
— Шумел сурово брянский лес,- гнусавит прочувственно Кац-2.
В зале кегельбан. Ряды валятся друг на друга и обнимаются, как в день победы. Иногда несчастный композитор льстиво улыбается, пытаясь попасть в резонанс залу и постичь его реакцию, и это окончательно всех сбивает и добивает.
Кац-2 впадает в ступор. Он борется с дикой, непонятной ситуацией со всем опытом старого артиста. Он вставляет в этот грохот своё выступление.
— Мне довелось аккомпанировать ещё Маяковскому.
Недоумённое мрачное лицо и точный повтор превращают номер в элитную эксцентрику.
— Уа-ха-ха-а!!!- разрывает лёгкие зал.
Человек устроен так, что хохотать слишком долго он не может. Опытный печальный Кац-2 ждёт. Через несколько минут зал успокаивается, всхлипывая и икая. И Кац, мученик Госфилармонии, обязанный исполнить свой долг художника, композитора, отработать деньги, продолжает:
— Когда я служил в музыкальном взводе 3-го Московского полка…
— Уа-ха-ха-ха!!!- находит в себе силы зал. Администрация смотрит из-за кулис с безумными лицами. Они в психиатрической лечебнице. Мир сошёл с ума.
Кац-2 с заклиненными мозгами впадает в помрачённое упрямство. Он категорически хочет продавить ситуацию и выступить. Любое его слово встречает бешеную овацию и взрыв хохота. «Ой, не могу!»- кричат в зале.
Каждые двадцать секунд, как истребитель в бою, Кац-2 вертит головой, пытаясь засечь причину смеха с любой стороны. Это ещё больше подстёгивает эффект от выступления. Силы зала на исходе.
Наконец он стучит себя кулаком по лбу и вертит пальцем у виска, характеризуя реакцию зала. Зал может благодарить композитора только слабым взвизгиванием. Кто хрюкает на вдохе, у кого летит сопля в соседний ряд, кто описался,- люди не владеют собой.
Не выдерживая, необходимо же спасать ситуацию, администратор выскакивает на сцену и орёт:
— Кто вы, наконец, такой?!
— Я композитор Сигизмунд Кац…- ставит пластинку с начала композитор Сигизмунд Кац.
Зал при смерти. Паралич, В реанимацию. На искусственное дыхание.
…Никиту Богословского на шесть месяцев исключили из Союза Композиторов. Сигизмунд Кац два года с ним не разговаривал. И никогда больше не ездил в поездки.

Запись опубликована в рубрике Наши гости. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *